Через несколько дней Сашка действительно принёс нам телевизор:

– Чёрно-белый, но хорошо показывает. Он помогает речь понимать и язык учить. К их речи нам надо привыкнуть: они слишком быстро говорят – наше ухо не успевает уловить. Да, я забыл вам сказать: в этот хайм когда-то бритоголовые бутылку зажигательную кинули. Но она попала в комнату, где жили два здоровых мужика: отец и сын. Успели потушить. Только это давно было: все уже забыли. Так что не бойтесь.

– Да мы и не боимся.

На следующий день мне уже дали напрокат инвалидное кресло – рольштуль. Впрочем, в хайме я им пользовался мало.

В конце коридора сразу за комнатой почитателей «Семнадцати мгновений весны» находилась большая кухня. Обитатели первого этажа готовили себе здесь завтраки, обеды и ужины. И хотя народу было много, но места хватало всем, и споров, кому занимать конфорки, я не помню.

Главноораторствующим на кухне чаще всего был учитель из Омска Владимир Анатольевич Макаров, обладавший таким даром красноречия, что слушали его с открытыми ртами. Ещё он покорил женщин тем, что был единственным мужчиной, готовившем еду для всей своей семьи, и делавший это с удовольствием и умением.

Он уверял нас, что две его двоюродные тётки – племянницы бывшего секретаря ЦК КПСС и кандидата в члены Политбюро. Следовательно, омский учитель должен был приходиться секретарю и кандидату двоюродным внучатым племянником. Не знаю, насколько это соответствовало действительности (поэтому и не называю всем известного имени), но и тёток, и двоюродного деда, и всю Советскую власть Владимир Анатольевич искренне и страстно ненавидел, а тёток представлял старыми идиотками, помешанными на коммунистических химерах.

В один из первых вечеров после нашего приезда он зашёл к нам с женой Герминой, работавшей в Омске преподавательницей немецкого языка в средней школе. Самому Владимиру Анатольевичу было шестьдесят три года, и мне он представился: «бывший учитель из Омска». Желая сказать ему что-то приятное, я ответил, что бывших учителей не бывает: учитель всегда учитель. Он буркнул что-то неопределённое, и я не понял, согласен он с этим или нет.

Он принёс с собой блокнот, и неутомительно, просто и хорошо почитал свои стихи. Стихи были лирические, без какой-либо политики, и мне понравились. Думаю, что Макаровы, как и мы, приятно провели этот вечер.

Приехали они с сыном Германом и дочерью Ингой. Инга была беременна, и готовилась родить в ближайшие дни. Мужа Инги, работавшего в Омске анестезиологом, не пустили в Германию из-за того, что со времени заключения их брака прошло менее трёх лет, так что своего ребёнка отец сможет увидеть только в августе.

В первые дни я также обратил внимание на крупного мужчину в рольштуле. У него были весёлые глаза, широкие чёрные брови и густые зачёсанные назад совершенно седые волосы с серебряным блеском. Лиза рассказала мне, что зовут его Александром Ивановичем Шнайдером, и живёт он в первой от входа в хайм комнате с женой Анной Николаевной – кроткой женщиной, самоотверженно ухаживавшей за ним. В хайме на втором этаже жил их сын Серёжа с женой Любой и двумя детьми.

Серёжа был Серёжей только для нас, а по временному немецкому паспорту значился как Свен Шнайдер. Люба и вовсе стала Лианой – это имя она выбрала себе сама, вероятно, оно показалось ей необыкновенно красивым. Детей она тоже переименовала на свой вкус – Ольга стала Оливией, а Виталька Оливером. Помнится, я, услышав такие имена, проворчал: «не успели приехать, и вот они уже чешутся кверху и виляют перед немцами шустрыми задами».

Когда Лиза впервые привезла меня в душ, я увидел в кабинке массивный пластмассовый стул со спинкой и спросил зачем он здесь. Лиза ответила, что на нём Анна Николаевна с помощью Серёжи моет под душем своего мужа.

Часто в фойе и коридоре рядом с Александром Ивановичем тоже в рольштуле крутился тридцатипятилетний парень по имени Андреас (Сашка Шрайнер взял для меня рольштуль именно у него). Его положение казалось мне вовсе ужасным. Он был поздним, даже слишком поздним ребёнком: его матери – тёте Лиде – было на момент нашего знакомства семьдесят восемь лет, а отцу – Петеру – восемьдесят пять, и дом инвалида, как я полагал, ждал его в самом ближайшем будущем, так же как его тридцатидвухлетнюю сестру Ирину с ДЦП.

Весь декабрь до рождественских каникул ушёл у нас на оформление документов: получение зелёного временного паспорта: так называемого, райзепасса (паспорта путешественника); записи на курсы немецкого языка, оформление счёта в банке, получение банковских карточек (мы у себя в Сибири даже не слышали о таких), на оформление членства в больничной кассе, постановку на учёт в арбайтсамте 11 и социаламте 12 и т.д. В этом нам помогали две женщины из бывшего Союза Эльвира Кёниг и Валентина Гюнтер, а также местная немка фрау Наглер, которая по совместительству курировала детей переселенцев. Должность их называлась по-немецки «бератерин» – советчица.