— Чего-чего? — сказал я.

— И рыба чистая, сладкая, ты ж помнить должен, если здешний. Потом ее обмыть, конечно, а так… Понимаешь?

Я понимал. Клиника полная. Или, наверное, начал, что называется, косить. Понял, на-дурь меня не взять, и поехало. Мне пришло в голову, что в конце концов можно плюнуть на то, что весь мною затеянный образцово-показательный демарш — теперь окончательно ясно — с таким треском провалился. Зато я сегодня набрал столько материалу — полгода хватит комиссиям разгребать. Что ни говорите, а личная инспекция — великое дело.

— Мне человек один рассказал, — бормотал, все больше путаясь, мужичок, — мол, всякой тут дряни столько скопилось, что не только в, эта, в пространстве, но и в, эта, во времени начались всякие штучки-дрючки. Возмущается оно, время, говорил. Ученый человек, все мне растолковал, чем больше, говорил, дряни, тем сильней возмущения, только, говорит, место надо найти, а уж насчет места найти, это я всегда. Ну, и леску, там, наживку, иль прикормить — тоже, лучше меня во всех Закопанах… кого хошь спроси…

Я уже видел приближающиеся вертолеты. Они шли развернутым строем, правый, из-за двух полутонных баков по бокам, казался крупнее. Я вновь тронул языком уголок рта. «Одиннадцатому. Я. Первый, отзовитесь». «Первый, я Одиннадцатый, на связи». — «Не приближайтесь пока, побудьте чуть в стороне». — «Первого понял. Не приближаться, чуть в стороне». Крупная точка отвалила и зависла.

Оторвав глаза от вертолетов, я не нашел рядом мужичка. Он вновь был на прежнем своем месте, обеими руками держа удилище, спина его выражала азарт.

— Оп-а, — приговаривал он, будто успокаивая лошадь, — опа-а. Здорова, видать, стерва…

Имитирует припадок. Сам бы туда не сиганул. Я подошел, взял за плечо.

Леса раздвигала жижу, ходила кругами, она дергалась и была натянута, как струна. Мужичок неотрывно следил за ней, смаргивая капли пота короткими белесыми ресницами воспаленных век. Умеет. Однако что ж он туда привязал?

…Она появилась сразу вся, вылетев, как длинная серебряная пуля, светлое брюшко сверкало, пока мужичок вел ее над смертоносной жижей, над почти столь же смертоносной почвой, она билась, свертывалась в кольцо, упругая и сильная; крючок плотно сидел у нее в губе. «Давай! Давай! Давай!» — орал и материл меня мужик, покуда я, торопясь непослушными перчаточными пальцами, хватал и разворачивал горловину мешка. Он завесил ее над распахнутым пакетом, осторожно опустил, бьющуюся, бросил удилище и, оттолкнув меня, сорвав рукавицы, влез обеими руками следом, осторожно вынул крючок и убил форель, переломав ей хребет за головой толстыми пальцами…

Я очнулся. Выл, рассекаемый лопастями воздух, вертолеты висели прямо над нашими головами. Справа — белый с красным крестом и цифрой «2» на брюхе, слева — защитной раскраски с цифрой «1-З». Мой. Хорошенькую они наблюдали сейчас сцену, подумал я.

— …директор! Первый! Первый, что у вас? Нужна помощь…

Я не сразу сообразил, что это ревет из мегафона сверху, и ревет уже давно. «Первый», — сказал по связи. «А… а мы уж думали — что с рацией», — различил я голос пилота. Э-э, ребята, деликатничаете, скажите уж: Первый на вызовы молчит, вертолетов в упор не слышит, да кроме прочего, видать, вообще поехал — с визитером-то обниматься. «Медики спрашивают, визитер сам взойдет по приставному?» — «Спрошу», — недовольно буркнул я и отключился. Медиков можно понять: не так много у них «двоек», а пересесть на площадке-два-три они из-за срочности вызова уже не успевали. Я оглянулся на мужичка. Тот вроде попритих. Вовсю глядит на вертолеты, цепко держа свой мешок с рыбами. О только что невесть откуда взявшейся форели-красавице, самому мне на миг затмившей разум охотничьей страстью, я заставил себя не думать.

— По трапу сам пойдешь? — прокричал ему я в ухо. Рука, сжимавшая пакет, дрогнула.

— Забираете, значит? Ну и хрен с вами, подавитесь! Жрите! Последнее жрите! (Я отдал приказ санитарной машине.) Кто вас сюда звал, кто разрешил вам? Люди иль нелюди — так-то с землей? Взорвать бы с Комбинатом вашим к едрене-фене-бене-матери!..

Пока он ругался, белый вертолет сдвинулся от нас метров на десять и завис над самой землей. Из открывшегося проема автоматически выпал одноразовый пандус. Мужичку еще предстоит томиться в одиночестве до площадки-три-два.

— …на кой нам этот Комбинат? Зачем? Ежели так-то — зачем? А?! А-а!.. — Он вдруг размахнулся, я не успел перехватить, и пакет с форелями полетел в жижу. Там сразу вспухло, вспенилось, полиэтилен моментально растворился, тушки, вмиг побелевшие, чуть показались на поверхности, и тут же исчезли.

— Т-твою душу! — не выдержал я. Никакой экспертизы теперь. — Марш! — схватил за плечо, поволок к вертолету.

— А ты, а ты, — задыхался, выкрикивал мужичок, слабо сопротивляясь, ты, дире-ектор. Я тя призна-ал, признал! Вспомнил я тебя, как вы тут удили, купались, рыбу я вам тогда еще давал, гаду, чтоб тебе… а ты — вон кто теперь… призна-ал…

Я запихал его в шлюз, махнул рукой. Пандус отвалился, дверца въехала на место, и белый борт пошел вверх, уступая моему «1–3». В кабине я занял правое место. Пилот вопросительно поглядывал, но пока молчал. «Из Закопан, — сказал я. — По-моему, он сумасшедший. Здесь часа четыре. А вообще за проволокой — с рассвета». Пилот понимающе присвистнул. «Выполняем программу или отставить?» — Внезапно я разозлился: «Что значит — отставить? Зачем, по-вашему, я пер три полосы пешком, майор? По-вашему, у меня слишком много свободного времени? По-вашему, майор…» — Вовремя оборвал меня. — «Работаем». — «Есть». Я услышал, как он связывается с одиннадцатым, увидел, как тот разворачивается и как мы вместе идем к восьмой отметке.