Вода в воронке доходила до середины груди, и раз поскользнувшись, Вест со всплесками нырнул с макушкой. Хорошо еще, двигатель транспортера, стоящего наверху над их головами, чихал вхолостую и заглушал все. Поэтому они могли тихонько разговаривать. - Сейчас уберутся,- сказал Ткач, когда Вест вынырнул и прижался обратно к стенке в тени,- не поезд же они пригнали. Ткач закряхтел чуть слышно, спасибо скажи, что не нарвались морда к морде, вот было бы... - И откуда ты, - сказал Вест раздраженно,- и откуда ты умный такой взялся. - Не орал бы ты, - попросил Ткач.
– Для этих дел у Фарфора народ подобран мрачный, шлепнут сперва, потом подумают. Не Лакки Проказник, которого он за тобой в Квартал засылал... Они замолчали. Ткачу стоять было удобнее, а Вест, чтобы над водой оставалось только лицо, подгибал колени и все время скользил ногами по топкому дну. Один ботинок он уже потерял. От Карьера они шли через какие-то заросли, завалы, заборы, кусты, буреломы и свалки, а вдалеке не переставали стучать выстрелы и очереди. Вест был угрюмый и все больше помалкивал. Ткач тоже помалкивал, но это у него получалось веселее. Наконец Вест спросил, почему же все-таки добивают Гату, ведь тот его, Веста, выдал, как было приказано. Ткач хихикнул и сказал: да какого Гату, это он Пузыря подставил, он всю дорогу по нескольку штук подставленных держит. Гату, может, и вообще бы не потревожили, надо же кем-то народ пугать. А Пузырь свой шанс ловил, да не выгорело. Приспичило, видно, сиреневым, добавил Ткач. Они миновали одинокую обгорелую стену с двумя оконными проемами. У вас тут что, война была?
– сказал Вест. Навроде того. Вот они забыть и не могут. Развлекаются. Ткач выругался. Все развлекаемся одинаково - мы, они. Все у нас, милок, похожее. Та сторона, эта, все!
– весело-злой, он хлопнул Веста по плечу. Вест ничего не понял. Стали попадаться высокие пни, стволы, будто смахнутые одним движением. Вест спросил, куда они направляются. Ткач не ответил, но с виду поскучнел. Уже смеркалось. Идущий впереди Ткач как-то слишком резко остановился. С ним произошла поразительная перемена, он сгорбился, скрючился, голова свернулась чуть набок, он засеменил, засеменил,- и Вест сейчас же вспомнил, что точно таким был Ткач в Квартале, когда сидел на нарах и жрал из миски. Неподалеку, на том склоне овражка, показались Стражи. Они двигались гуськом, голова в голову, один повернулся к другому, и оба захохотали. Они направились сюда, где застыл обреченно Вест, и Ткач уже сделал им шаг навстречу, но в этот момент - Весту показалось, что он что-то пропустил, однако прямо из воздуха, из голубой вспышки, появились двое, по облику тоже сиреневые, и - забило, заметалось пламя из огромных черных ружей, у которых - Вест разглядел - вместо ремней были цепи с крупными звеньями... Шеренга первых Стражей сгорела в миг - шарахнувшегося в сторону дожгли одиночным импульсом и тотчас же оба убийцы задрожали, крутанулись вокруг оси, опять пыхнуло голубым, и осел взметнувшийся песок. Вест захлопнул рот. Он перевел взгляд на Ткача - тот привалился к спекшейся куче незнамо кем и когда вываленного здесь бетона. Чуть-чуть мы с тобой, проговорил Ткач, чуть-чуть они раньше времени... Сволочь, сказал он непонятно,- с обещаниями своими. Видал? Своих не пожалел, а дюжина добрая была, я тебе говорю. Ладно. Теперь-то я знаю, теперь-то мы пойдем...

...В свете фар . транспортера появились двое с охапками автоматов и еще один с двумя коробками. Конец!
– нервно озираясь, крикнули они через яму тем, что находились в транспортере. Оружие догрузили, транспортер надсадно взревел, земля над головами Веста и Ткача дрогнула, комки осыпались, и через десять минут, выждав для верности, мокрый Человек и мокрый Ткач выкарабкались наверх. Было тихо-тихо. Ветер легонько шевелил сухие длинные стебли островка травы, высокой, смахивающей на тростник. Стебли постукивали друг об друга,- и все. День совсем погас. - Х-холодно,- передергиваясь в сыром, сказал Вест. Он шел за Ткачом. От нас остались одни голоса, подумал он. - Недалече уж,- отозвался Ткач и сказал, помолчав: - Плохо это. - Что плохо, что недалече? - Что склад у Фарфора тут был, плохо. Что склад плохо и что здесь - плохо. Наползают, гниды, забыли, как их тут жарили. Ты давай теперь за мной след в след, подорваться раз плюнуть. - Да мне уже приходилось,- пробормотал Вест,- приходилось взрываться. - Это где это?
– тут же спросил Ткач. - Это давно. Очень давно. Так, кажется, что и не было, вот как давно. Сам смотри не подорвись, заговорщик... Ты чего в Квартале-то молчал? - Нельзя было в Квартале, я ж тебе объяснил потом. Да и ты что за птица... - Что? - Я говорю, я тогда думал так: что за птицы? - Это про меня? - Про тебя... на проволоку не наступи. - Вижу. Черт, стемнело быстро как. Дальше куда? - Видишь домик? Ну, сарайчик такой, вон чернеет - к нему. В десяти шагах остановимся, ближе лезть не моги ни в коем разе. - Ясно. А что, теперь ты понял, что я за птица? - Я еще тогда понял. Почти сразу. - Ну-ну. Я вот до сих пор нет. Город. Перекресток Пятой и Шестнадцатой. Полдень. (Продолжение) Посреди зала зияла огромная дыра в полу, а над ней, в проломе купола, голубело небо, и ползла тучка. - Где они?
– спросил Вест. В глубине закашлялись и заругались в два голоса, потом Ларик - он был жив - от окна сказал: - Я вижу один. Из-за угла хобот торчит. Вест отошел от края провала, побрел, спотыкаясь и припадая на обе ноги сразу, сквозь неосевшую пыльную мглу к орудию. На станине сидел Дьюги, горестно оглаживая отстегнутый протез. Ему его расщепило и раздробило низ. Тоже по ногам, подумал Вест. - Во,- показал Дьюги протез. - Пять выстрелов имеем,- доложил угрюмый Литейщик, пнув оставленные ящики - один нераспечатанный, и другой с двумя снарядными жирно поблескивающими телами. Остальные ящики валялись на полу вперемешку с гильзами, и все было щедро присыпано крошевом. - Что ж вы так,- сказал Вест. Он вспомнил, что, оказывается, не слышал ответных выстрелов.
– Экономить надо было. Так нам до вечера не продержаться.
– Он заметил, что Дьюги с Литейщиком переглянулись. - И два другие тоже там, - сообщил, подходя, Ларик. Он не был даже ранен. - Стоят себе. - Командуй, командир,- сказал Дьюги. - -Что ж командовать. Надо ждать,- сказал Вест.- И Наума найти. В какую сторону он направлялся, к площади? - - К площади, к площади,- сказал Дьюги. Нехорошо как-то сказал. - Ну вот. Я попробую сходить... - Он сходит.- Дьюги кивнул на Литейщика. Тот поднялся и сразу ушел. Вест почувствовал, что надо что-то сказать. - Странно они себя ведут, нет?
– сказал он. - Лишь бы не убили,- отозвался Дьюги, не отводя тяжелого взгляда, Дьюги пристегнул ногу и постучал ею.- Ежели Наум не отыщется, ты их, - мотнул в сторону выбитого окна,- сделаешь. И отговариваться не пробуй, мы тебе не твой дружок Пятьдесят четвертый. Он, я так думаю, давно уж дернул подальше. Ты, это, значит, покудова во-он там сядь, не приведи случится что-нибудь с тобой... Ларик, там же побудь... Веет сел в нишу. Надо же, до чего несуразно, подумал он. Как будет несуразно, если все так... Ларик шумно завозился рядом. - Да чего ты,- сказал он, по обыкновению ухмыляясь, - чего тебе три танка? И уйдем. И без Наума уйдем, обойдемся, он уж давно у нас на подозрении. - Чьи танки, а?
– разлепляя губы, спросил Вест. - Гатовы, надо думать, а там, конечно, кто знает... Инсургенты, думал Вест, защитники баррикад. Нет, война - это когда народ воюет, а так - это пауки в банке. Впрочем, народ можно вывести на баррикады и там же, на баррикадах, для собственной надобности и положить, и тогда, что Гату убрали, это благо, хотя кто мне сказал, что это Гата был ближе всего к осуществлению не знаю уж чего - переворота, очередного выступления, бучи, заварушки, провокации... Собственно, сказал мне Наум, а я и самого Гату в лицо не знаю. - Скажи, Ларик,- повернулся Вест,- а зачем тебе на Ту сторону? - На Ту сторону?
– хмыкнул Ларик.- Нужен я там больно. Мне из Города бы только, я бы там сам... Это была новость. Вест очень удивился и спросил: - А ты знаешь, что там, за хребтом? Ты бывал? - Зачем бывал?
– сказал Ларик.- Говорят. - Ах, говорят... Но Ларик завелся с полоборота и принялся рассказывать и расписывать чудеса и прелести, которые скрыты за южными горами и южной степью, теплынь и завались настоящей жратвы, и это снова были сказки про луну из швейцарского сыра и землю из земляничного торта, каких Вест уже наслушался от таких же вот безномерных и неприкаянных, откопавших, трясясь от бессознательного ужаса, на Пустоши ржавый автомат и вообразивших себе, что теперь они - что хочу, то и ворочу. На деле всего-то они могли легко перебарывать или совсем не ощущали заложенный в вокерах вообще понуждающий импульс к работе, и к работе именно коллективной, а никак не индивидуальной, и посему записаны были в безномерные, как диктовалось то Уложениями, ни малейших отклонений не признающими. Но все равно оставались они вокерами в сути своей, сами не подозревая, отчего Пустошь внушает им такой страх. А между тем причина состояла в физиологической невозможности существования отделенной от других особи. Вест долго вспоминал и наконец вспомнил слово - экстравертность. Насаждаемая экстравертность, экстравертность обязательная, как воздух, как сама жизнь, подмена социологии физиологией, физиология как общественная наука... У Веста язык чесался назвать все это муравейником, но это значило бы погрешить против истины. Нет, все-таки общество. Нет, все-таки не особи, а индивидуумы. Может быть, именно они, безномерные, которые здесь становятся бандитами, которым уготовано быть бандитами, потому что, изуродовав в них Человеческое, их не сделали даже полноценными вокерами,- они-то и несут еще в себе какие-то крохи, еще что-то способное повернуть вспять, к Человеку. Но почему-то совсем не воодушевляет, что, оказалось, человеческое в человеке не истребить даже таким страшным способом. Потому, наверное, что им это уже не надо, они уже забыли, забыли, не создав своего, и значит, нет здесь народа, и никто не пойдет на баррикады... И значит, Гату Наум ликвидировал зря?
– подумал Вест и невесело засмеялся. Нет, Наум ничего не делает зря... Город. Заброшенный особняк Еще через один поворот впереди завиднелся свет, и Вест почувствовал, как Пэл придержал его руку. Ловкие пальцы надели на запястье электрический браслет, голос бестелесно прошептал в ухо: таймер, Вест покивал. Как договорились, шепнул голос, будь осторожнее, мало ли что. А вообще-то не беспокойся, здесь вряд ли чего есть. Вест опять покивал, пошел один, нащупывая ногой дорогу. Значит, не думать о белой обезьяне? Не думать о белой обезьяне, не думать о белой, о белой... о, это мысль, начнем думать именно о белой обезьяне. Вот она вся шерстяная, белоснежная, с красными альбиносьими глазами... гиббон. Н-да, господа мои Стража! Нет, не пресловутое чтение мыслей, это все легенды, не бывает, но что одна из разновидностей психоволновой слежки, это точно. Названьице-то какое - "гадюка", а и впрямь на змейку смахивает, не разглядел я тогда у Наума... Быть может, и управление психикой? Быть может, быть может, продолжительностью жизни же управляете, хотя я и не понимаю, как это вообще возможно, да и никто не понимает, и не должен, по идее,- тайна тайн. Просто - живут. Кто поплоше и не задумываются, кто поухватистей готовы из собственной кожи вылезти, лишь бы накинули пару добавочных годков, чего, кстати, сравнительно несложно добиться. Или какие опасные работы, или сунуть кому надо, а то - в агенты Управления. Он остановился за стенкой с амбразурой, из которой и проникал в коридор узкий, как лезвие, и плоский пучок беловатого света. В ладонь с этой стороны, в соседнем помещении амбразура расширялась, и видно было много. Видно было, что это зал, вернее, бункер, бетонный, как коридор, по которому его провел Пэл, длинный и довольно узкий, равномерно освещенный. Вест видел его весь, находясь на середине длинной стороны. На что-то это похоже. Справа, у торцевой глухой стены - Вест приглядывался, приглядывался,- стоял пулемет на треноге. Ну правильно!
– подумал Вест, и в эту минуту на другом конце стукнула дверь. Вошедшие сгрудились тесной кучкой, и некоторое время он ничего не мог различить. Потом там закричали, и он вздрогнул. Кричали без слов, но надрывно, не жалея связок. Вмиг кучка распалась, все куда-то делись, кроме одного, огромного, широкого, сразу видно - из Стражи, и Вест услыхал, как справа лязгнуло - кто-то тронул пулемет, подумал он, - и Страж побежал... Пулемет работал без остановки, уши заложило от грохота, а Страж - Вест теперь увидел - с огромным мясницким тесаком в руке бежал и бежал навстречу пулям, которые все до единой шли в цель, и точечки на широкой груди в сиреневом, множась, плеснули красным, и сиреневое почернело, а он все бежал, летел, как пущенный из пращи, по прямой, и натыкался на хлещущий прут из пуль, гильзы сыплют дождем, и проскочил, оскаленный, спина его, разлетающаяся в клочья, уже одна огромная дыра, из которой летят лохмотья и брызги, а он все бежит, и господи, до чего же это страшно, этот жуткий тир, а по бункеру визжат, сталкиваясь, пули, визжат, сталкиваясь, бетонные осколки, как же он не падает, ему и бежать-то уж некуда, и руку отрезало, ужас какой... Вест отпрянул. И грохот смолк. Из амбразуры в коридор потянулась ленточка сизой гари. Да что же это, подумал Вест, да что же. Он заглянул. Из-за пулемета вылезал и никак не мог вылезти Страж в плаще. Плащ был белый с изнанки. Ему удалось отойти, шатаясь, только предварительно повалив треногу, глухо громыхнувшую о пол. Куча дымящегося тряпья лежала там же, совсем рядом с треногой, за расстоянием было видно плохо. Вновь стукнула дверь, и в бункер ввалилась целая куча маленьких и лысеньких, ярко напомнивших вдруг покойного Пузыря. Они принялись размахивать руками, двое сразу потянули от того конца к куче тряпья узкую матерчатую ленту. Лента была вся перекручена, первый часто останавливался и поправлял. Веста кольнуло в запястье и он, не досмотрев, попятился назад, пока не наткнулся на твердое плечо Пэла. И снова были коридоры, где Пэл находил дорогу в полной, чернильной тьме, и вышли они совсем не там, где входили, и уже начинался день.

– Пэ-эл!
– заорал Вест. Он лег на спину и уставился в потолок. Потолок когда-то был замечательный - лепной бордюр из полуузнаваемых-полуирреальных цветов и фантастических звериных морд когда-то не был посбит, и глазуровка когда-то отсвечивала новым блеском, и не виднелась в дырах чернота, не висели крупные ломти штукатурки. Вест ждал несколько времени, потом закинул руки назад и, нащупав здоровенную, неясного назначения - для вазона что ли?
– деревянную тумбу, со страшным громом повалил ее. Пэл затмил собою косяк через четверть минуты. Он швырнул к подножию дивана сковородку, которую принес, и также без единого слова затопал обратно вниз. Сковородка брякнула. Там была обширная яичница вперемежку со штукатуркой. Вест еще какое-то время полежал на продавленных пружинах, изо всех сил зажмурив глаза, но понял, что это бесполезно, и отправился вслед за Пэлом. Внизу они оборудовали еще одну комнатку, там даже было некое подобие примуса. Сковородку Вест взял с собой. Пэл сидел на расшатанном табурете и невозмутимо откусывал от коричневого брикета. Коричневый - значит, синтет-бифштекс. Серый - чуть кислящая хлебная мякоть, желтовато-белый - наподобие печеной мерлузы, оранжевый неизвестный фрукт, сочный, с запахом корицы. И так далее. Все просто. И шифры простые, запоминающиеся. Вест набрал три-двадцать один, уселся напротив. Пэл подвигал своим носом вместе с очками и сказал, уставившись в потолок: - Значит, иду это я, иду, горя себе не знаю, рядом, значит, плетется хнычущее создание, которому все, значит, надоело, ничего оно, создание, не понимает и хочется ему, созданию, например, хотя бы скушать разок нечто, чтобы с души не воротило... - Ладно тебе,- сказал Вест. - Затем,- продолжал Пэл, не отрываясь от какой-то точки на потолке,- я же, вообразив,, что у создания и вправду трудности с Усвоением, и привыкает оно, создание, медленно и плохо и, значит, тоскливо ему, шлепаю на Тридцатую, в самую собачью свадьбу, бью морду Ежику, бью морду Сопатому а Сопатый, между прочим, Фарфора правая рука, а морды я им бью, потому что сменять-то мне не на что, и занять не подо что,- и чуть было не набив морду и Фарфору за компанию, вымажживаю из личного Фарфорова ресурса три четверти дюжины яичек, а ресурс ему расходовать на жратву ой, не хочется, сонник-то у Фарфора с одиннадцатым каналом, редкость превеликая, всего два у него было таких, да один, сломанный, правда, Проказник за тебя в Квартал снес... во-от, а ты, создание то есть, ведешь себя совершенно... - Ну извини, ну не знал, ну честное слово! - Да ты выбрасывай, выбрасывай,- ласково сказал Пэл, опуская нос с очками. - Выбрасывай, чего уж теперь-то. Вест с сожалением и досадой посмотрел в яичницу. Он отчего-то решил сперва, что мусора там гораздо меньше. - Да,- сказал он убитым голосом,- пожалуй, что так. Ты извини, старина, повторил он. Он поискал глазами поглотитель (с самого особняка Кудесника он недоумевал, встречая повсеместно эти дверцы и лючки с черно-красным кругом посредине), но вспомнив, что его здесь быть не может, просто свалил остатки яичницы в приспособленную под это дело квадратную банку... Да, старые особняки оборудованы не были, но Кудесник на то и Кудесник, чтобы иметь то, чего ни у кого нет. Вест все-таки глянул на потолок. Как раз над примусом штукатурка обрушилась вся, на полу тоже белели раскрошенные кусочки. Вест вздохнул. - Не соображаю уже ничего,- сказал он. - Поспи, - коротко предложил Пэл и замолчал. - Не, - Вест помотал головой.- Устал слишком,- знаешь, бывает? Пэл ничего не сказал. Вест зажмурился, как наверху, сильно-сильно, но ощущение песка под веками не пропало. Собственно, он не спал третьи сутки подряд. Ничего, попытался утешиться он, третьи не четвертые, четвертые не десятые. - Впечатлений,- сказал он,- много. Пэл и на это промолчал.

Объявился Пэл, как и пропал тогда, неожиданно. На следующий или через день, как Вест поселился здесь, утром, выйдя на роскошные развалины роскошного крыльца, Вест увидел фланирующую мимо знакомой развинченной походочкой фигуру и еле догнал аж на соседней улице. При входе Пэл уселся на обломанную колонну и заявил: ага, это хорошо, что ты мне встретился, а то как раз приткнуться негде. В самом доме, критически попинав кучи разной рухляди и мусора, сказал, что в остальные комнаты не пойдет, да и Весту не советует, знает он эти особняки, провалиться - раз плюнуть, до того сгнило все. Вест, конечно, начал приставать с вопросами и напомнил о давнем обещании. Это пожалуйста, это сколько угодно, сказал Пэл. Позавчера они ходили на Комбинат. Комбинат только при первом рассмотрении казался близко. Это все из-за труб, подумалось Весту, когда начался второй час пути. С Двадцатых, из квартала особняков, большей частью разрушенных и смятых Городом, пустующих, с летучими мышами на чердаках и кошками в подвалах, либо занятых кем-то подо что-то (но никак не под жилье), светящихся плотно занавешенными окнами или черных, как выброшенные на берег корабли, Пэл провел его сразу на Сороковые, заселенные вокерами попроще, но уже почти поголовно работающими на Комбинате. Они стояли у своих подъездов, старухи жались к завалинкам у стен, женщины с маленькими лицами непроизвольно подтягивали к себе детей, взрослые мужики, все как один, поворачивались к ним с Пэлом и провожали взглядами. А безномерный Страж, вышагивая себе по середине улицы, по сторонам не глядел, поплевывал и тешил Веста историями из Городского бытия. Он, например, рассказал о случае во времена того же Инцидента, когда один старшина вскрыл самовольно лазер-автомат из тех, что составляют Пояс Города, отразил атаку, уничтожив всю первую волну, а затем там же застрелился. - Еще один наш великий идиотизм,- разглагольствовал Пэл, - тревога ноль-два, а старички в Управлении сидят зады оглаживают, ждут, когда сработает автоматика. О нижних чинах и разговору нет, они сам ключ "внешняя опасность" только через час и расчухали. Ну-с, автоматика не срабатывает. Полчаса не срабатывает, час не срабатывает, старички начинают ерзать. Зовут техэксперта. Тот им: так и так, заклинило шестеренки, зациклилась программа, сблындила машина, короче, снимай колпаки, крути вручную. Старички переглядываются, молчат. А соль в том, что по соответствующему Уложению ни под каким видом в колпак ручонками лазить нельзя. Хоть ты будь кто. Уложениям же тыща лет, Пояс в них проходит как новейшая, как секретнейшая и прочие страсти. В общем, карается смертной казнью. А уж полтора часа на исходе, головные отряды вот-вот в долине покажутся, хочешь, не хочешь, надо шевелиться. Вдруг на пульте сигнал семнадцатая точка, колпак снят, тревога ноль-девять - "диверсия на секретном объекте". Тут они клювы совсем поразевали... - Ну и?
– не выдержал Вест. - Ну и все. Его там на колпаке и нашли. Потом, после всего. В общем, правильно он, я полагаю, хрен их, чего бы старички те с ним после уделали... Комбинат был обнесен глухим забором, и в заборе была дыра. Тропинка вела прямо в дыру. Или выходила оттуда. У дыры Пэл остановился и обернулся. - Ну подумай,- сказал он добродушно,- чего ты там забыл? Червей не видел, как копошатся? - Я должен посмотреть,- упрямо сказал Вест, он и сам не знал, что хочет найти здесь. - Ну, посмотри, посмотри,- усмехнулся Пэл. И были пылающие зевы и клубы дыма и пара, и узкоколейка с чумазеньким, непривычного вида локомотивчиком, и алая струя свирепого расплавленного жара, и отвалы коварного шлака, затвердевшего сверху, но лавово-красного под коркой... Нет, они не копошились. Они стояли перед пастями печей, приложив руку-козырек. Они шуровали в топках, и их чуть не облизывали языки огня. Они раскрывали рты и трещали, перекрывая грохот, непонятное, не похожее на речь, но сейчас же случалось что-нибудь - правильное и, вероятно, нужное в этот самый момент. Вест прошел много разных помещений, больших и малых, с непонятными машинами и инструментами, грохочущих и тихих, и везде все шло раза в три быстрее нормального темпа, напоминая невероятную кинопленку, пущенную ускоренно. Всюда, всюду, всюду, всюду, всюду... Когда у Веста зарябило перед глазами, потекли слезы, а в голове забил набат, он взмолился, и Пэл вывел его к большой грязно-белой стене, из которой на высоте трех этажей выходили ржавые трубы и, перебрасываясь через ограду, уходили прочь. - Дьявольщина,- приговаривал Вест, вытряхивая из ушей рабочую скороговорку Литейщиков,- вот дьявольщина. - Убедился теперь?
– сказал Пэл.- Пойдем посидим... э, да тут занято. У стены, под самым выходом труб, росли худосочные кусты с будто рубленными листьями, покрытыми копотью. Они окружали вытоптанную площадку, а вдоль стены были выстроены ящики, и на них сидело пятеро или шестеро вокеров, все в серых робах, один в куртке поприличней. В троих Вест сразу узнал Литейщиков, остальные - неопределенные. Побелка была стерта с бетона до уровня плеч. Один из Литейщиков был пьян. Они все были хорошо, но этот особенно. - Да я чтоб ребятам своим пожалел, да когда это было,- сказала синяя куртка. Вест сейчас же подумал, что где-то этого типа уже видел.
– Чтоб я один там чего-то где-то... верно, мужики? - Вер-рна,- соглашались двое, которых он приобнял за плечи" - Свои ребята, ну. Вест точно его уже видел. Он придержал Пэла, вознамерившегося, по обыкновению своему, устранить помеху кулаками. Пэл пренебрежительно хмыкнул, но остался на месте. Куртка бубнил: - Ща идем еще, у меня там есть, два дня гуляем, три дня гуляем. За папаню моего.- Он вдруг зарыдал.- Новопреставленного... - Ланно-ланнс-ланно,- зачастил Литейщик, что справа,- будет, будет, господин старшой, будет... Куртка утерся, мызганул лапой по лицу. - Я. мужики, завсегда с вами, с народом то есть,- заявил он.- И то: папаня тут, папанин папаня, корень, понимаешь, нашенский отсюда,- он постучал по ящику,- отсюдо-ва, вот... - Эта... труба, значит, так?
– встрял пьяный.- Тут, эта, конус, понял? Труба ид... идет на конус, налезает, так? Диаметр уве... увеличивается, а толщина стенок,- он хлопнул кулаком о ладонь,- не меняется! Это как тебе, а? Все посмотрели на него. Вест тоже посмотрел на него. - Чего?
– спросил Куртка. - Ве... увеличивается,- сказал пьяный,- а толщина стенок... не меняется! - Трубы? - Не., не меняется!
– сказал пьяный и уронил голову. Куртка некоторое время ждал продолжения, а потом завел свое: - А скажи, теперь что? Теперь, понимаешь, чуть чего, кто решает? Во-о! У кого то, понимаешь, у того, там... Нет, и правильно, правильно! (Праль-на!
– вняли остальные.) И вы мужики, давай сразу, если чего, не стесняйтесь! он примолк.- Щас пойдем,- сказал он после паузы,- щас.- У меня там... Но уж работу ты мне изволь!
– завопил он, будто ему воткнули шило.- Уж изволь! - Да, это уж да,- невозмутимо соглашалась аудитория. Пьяный опять проснулся. - На конус, понял? На расширение. А толщина стенок... Вест глянул на Пэла. У того было такое выражение, будто у него болят все зубы сразу. - Ты чего?
– спросил Вест. - Жду. - Чего ждешь? - Когда ты поумнеешь. - А,- сказал Вест, но все-таки обиделся. - На кой тебе эта мразь,- взъярился Пэл,- целоваться с ними ты будешь? - Не буду,- сказал Вест обиженно.- Но вот того, в куртке, я уже где-то видел, только не вспомню никак. - Которого-которого?
– Пэл хищно выставил нос поверх куста, присмотрелся: - Ерунда, сказал он убежденно,- подумаешь, видел. Вест пожал плечами. От ящиков доносилось: - Из третьих подручных, из третьих! На откатке стоял, лопаткой греб. Как папаня, бывало... - Не... ни... не уменьшается! По-ял? - Короче, так,- сказал Пэл,- если через... Но тут компания как-то разом поднялась и, обнявшись, пошла вдоль стены, ища, где та заканчивается. Они и пьяного взяли с собой, он спотыкался следом, бормоча и время от времени чуть не падая. Пэл с Вестом наконец уселись. - Уф!
– Вест вытянул ноги. - Извиняюсь, господа хорошие,- продребезжал сбоку голосок. Они повернулись. Под самым кустом сидел на отдельном ящике дедок - зелено-бородый и гаденький. Под носом у дедка висела сопля, он, видно, только проснулся, потому его и не было слышно. Дедок про-моргался и оживел. - Извиняюсь, господа хорошие,- повторил он,- брикетика не отыщется завалящего? - Откуда ты, дед?
– спросил Пэл. - А отсюда, сынок, отсюда, тут я, живу я тут. В глубине кустов Вест увидел нору, свитую в пуке непонятно как взявшегося здесь сена. - А сколько тебе, дедуля, годков?
– продолжал спрашивать Пэл. - А и не считаю, сыночек, не считаю. Чего их считать-то?
– Дедок опасливо забегал глазенками и съежился.- Может, требуется чего? Посудки там, бумажки расстелить? - Ну не мразь ли,- сказал Пэл, обращаясь к Весту.- Ведь вот так вот он здесь и подъедается.- Вест дернул головой, не мешай, мол. - Дед,- спросил он,- ты этих, что только ушли, знаешь? - Я, сынок, всех знаю,- дедок утерся,- всех наших, комбинатских. Кто с цеха с каждого, все-ех... Забывать маленько начал, а так знаю, да... - В синем, старшой, он кто? - А Григги это, старший рабочий. Пога-аный, одно слово. Как пацаном поганым был, так и вырос, и в старшие выбился, а все единое поганый. Песня его вечная - я. я всем вам брат родной! А сам, слыш-ка, дома морду всякими припарками мажет, он ить по "приличным местам",- передразнил дедок,шастает, по бабам, ему, вишь, зазорно, что его рожу все моментом распознают. Пога-аный. Слыхали, про папаню пел? Что преставился, сердешный? Ить тоже врет! Помню я ега батюшку, тот еще на формовке бы был, пить бы ему в меру, а ить так что? Под крюк и попал... Да тому уж годков пять, а то по-боле. Совсем дедок оживел, и видно было, что тема ему приятна, и он готов развивать дальше. А Вест вспомнил. Этого типа с лицом, как подметка, он видел в памятную ночь у Абрахэма Кудесника. Одет был тип не так, и говорил совершенно не так, но Вест его вспомнил. Ну-ну, подумал он, Литейщик в третьем поколении... Он откинулся и коснулся затылком бетона. Что же здесь так воняет? В дополнение ко всем бедам еще и воздух пропитан отвратительной вонью. Весту пришло в голову, что запах - это запах тех веществ, того, скажем, газа, который и есть то самое воздействие. То, что вызвало невероятные изменения у Наума, внешние, как их, фенотипические, он же с Той стороны, а теперь Ткач и Ткач, не отличишь. Или сам воздух такой в этом чертовом Городе, будь он тысячу раз проклят. Чушь собачья, тут же подумал Вест. Просто Комбинат. Здесь, на территории, особенно хорошо чувствуется, на Десятых там вообще не пахнет. Нет, это было бы слишком просто, если дело только в воздухе. Отдохнув, они пошли за ограду. Пэл указал куда, и Вест подчинился. Мразь не .мразь, а делать тут решительно нечего. Не здесь надо искать. А где? Одно "где" теперь есть: Наум, Он, и то знание, которое я получил от него. Но этого мало, и поэтому я ищу второе "где", но это второе мне скажет Пэл, и, значит, его тоже мало. И, я надеюсь, что есть еще третье "где", что я найду его сам, очень надеюсь... А пока - Пэл. Вот идет. Пэл, дружище, как бы мне хотелось не думать всего этого, а идти весело и чувствовать рядом друга. И только. Оказывается, так не бывает нигде, нигде не может быть, чтобы "и только", разве что в детстве. Ничего, как-нибудь. Устал я просто, а так ничего. Как это он сказал: хочу ли я увидеть живой плод вопиющей глупости кое-кого в Страже? То есть?
– спросил я. Из-за этого... м-м... заведения, сказал Пэл, Стражу трясет двадцать лет. Как там что держится, не пойму, сказал Пэл, все вроде бы против, а ему хоть бы чих. Кому - ему?
– спросил я. Чему, а не кому, поправил меня Пэл и сказал: а вот увидишь. Сегодня же ночью, хочешь? И я сказал: хочу. Глупости власть предержащих всегда были пищей для мятежных костров. Правда, тем временем можно вконец развалить страну, но это уже детали... А на выходе из дыры в заборе к Весту подошли четверо. Один, бритоголовый, с абсолютнр оловянными глазами, спокойно приблизился вплотную и стал выворачивать Весту карманы. Это было до того нагло и неожиданно, что Вест оторопел. Трое стояли немного позади, а оловянноглазый молодчик методично работал. Пэла не было. Он как раз отстал - задержался у норы с дедком - и сказал, чтобы Вест шел потихонечку, он догонит. Половинка оранжевого брикета в упаковке, миниатюрные клещи, прихваченные им в одной из мастерских, всякая мелочь - все исчезло в мешочке, привешенном к поясу оловянноглазого. Вест очнулся. Он сделал маленький шаг вперед, прочно наступил молодчику на ногу и одновременно толкнул его в грудь обеими руками. Молодчик рухнул, и Вест с удовлетворением отметил хруст рву-дцихся связок. Потом он увернулся от двоих, воткнул прямые пальцы одному в горло, но третий его достал, и он больно ударился затылком и копчиком о забор и землю. Оставшиеся двое замолотили ногами, он закрывался и закрывался, пока не понял что его больше не бьют, а наверху раздается рык и какие-то взвизги.

...- Ну, вставай, вставай,- приговаривал Пэл. Вест увидел себя все еще на земле, но чуть поодаль. Все четверо остались на месте и совсем не двигались.- Вставай давай, пора уж. - Ох.- сказал Вест,- ну я и... Здорово они... - Еще как,- сказал Пэл. - А как?
– Вест прищурил незаплывший глаз. Средние суставы пальцев на левой руке уже начинали пухнуть. Вест был левша. - Во как,- Пэл показал. - Да. Ну, я вроде уже,- сказал Вест,- могу... И вдруг он увидел. Рядом с телами - живыми, неживыми ли - голубел холмик поблескивающих кристалликов. Как снег, подумал Вест, только не белый. С одной стороны в холмик наступили, и он был обрушен.

Ну и не надо, подумал Вест, качаясь на трехногом табурете.- Ну и молчи, и пожалуйста. И без вас сообразим. Подбородок он упер в кулак, а кулак положил на стол. - Эй, Пэл, ты не врал, что меня бы в Стражу взяли? - Не врал.
– Пэл вытянул ноги. Под очками не видно было, - открыты у него глаза или нет. - Очки, у тебя, говоря по чести... того. Неприятные, - сказал Вест. - Это почему же? - Глаз не видно. Пэл, не меняя позы, снял очки и положил их рядом с собой. Глаза у него закрыты. - Так приятно? Вест принялся перематывать тряпку на больной руке. - А в Стражу бы тебя с распростертыми объятьями, - сказал Пэл. Резко повернувшись, он уставил в Веста палец: - Ты не предполагаешь, что они тебя и... А? - Я предположу, - пообещал Вест, поднимаясь. Он зажмурился, поймав себя, что делает так чаще и чаще. И виной тому вовсе не бессонные ночи. Боюсь я, что ли?
– подумал Вест. - Вставай-ка, мил дружок, - сказал он. - Куда это? - Ну, не все же тебе меня водить... Скажи, наш сонник может сделать булку? - Булку? - Ну да. Хлебную булку.

До Восемнадцатой было рукой подать. Знакомый флигель красного кирпича загородил дальний конец улицы. И торчала из дырки в крыше все та же перекошенная закопченая труба. И бетонный бок длинного унылого типового строения пестрел знакомыми выбоинами и каракульками. Вест поправил под мышкой сверток с брикетами и оглянулся на Пэла. Пэл выглядел набычившимся и сердитым, все переживал, небось, ссору из-за этих брикетов. Ничего, подумал Вест, мне Наум свежий сонник подкинет, никуда не денется. Не сердись, Пэл, нельзя же идти без подарка. А на городских продпунктах синтезаторы, выходит, совершеннее, - Вест попытался представить себе идеальный вариант того, что здесь называют сонником, и даже остановился, потому что возникла в связи с этим какая-то очень важная мысль, но был уже подъезд, и возле подъезда на ящиках сидели не бабки, а сидела Рита. - Здравствуй, Рита, - сказал он. Рита не ответила, глядя за плечо Веста - левее и выше. Там был Пэл. Пэл, сказал, не оборачиваясь, Вест, дружище, дай мне поговорить. Тьфу, сплюнул Пэл, знал бы, поспал лучше... Он прошел глубже во двор, к ящикам, наваленным грудой, и недолго гремел и передвигал там. - Здравствуй, Рита, - повторил Вест. - Здрассте, - сказала Рита. - Пришел вот тебя проведать, Свена, соседа вашего тоже. Как вы? - Это вы с ним пришли нас проведать?
– Рита двинула подбородком в сторону ящиков, откуда уже неслось легкое похрапывание. - А что? Рита смотрела в узкий кусок улицы, видимый от подъезда в прогал между стенами. У нее были серые, будто присыпанные пеплом волосы, такие же глаза и чистые щеки. Только была она бледна нездоровой бледностью, хрупкая и тонкая. - Как вы тут, спрашиваю, - сказал Вест.
– Нормально? - Будешь тут... нормальной, - буркнула Рита, показав мелкие и острые зубки хищного зверька. - Я принес кое-что, - сказал Вест.
– Не знаю, любишь ты, нет. Бери, если хочешь. - Где вы эту дрянь нашли?
– Рита глянула мельком и снова уголок рта у нее приоткрылся. - Сразу и дрянь. - А то что. Человек называется, еду приличную не может достать. Вест старался ее не спугнуть. Он еще ни разу не говорил с Ритой, а очень хотелось. Даже просто было нужно. - Наши ребята меньше, чем четырехканальные не держат, - говорила Рита.
– У Ронги шестиканальный. Принес он... - Не хочешь - как хочешь, - сказал Вест.
– Свену отдам, пускай своих питомцев кормит. - Вы брата не троньте, - сразу ощетинилась Рита.
– Чего вы ему жить не даете? Думаете, вам все можно, да? Человек, так все можно! Он же и так... думаете, сладко ему? А по ночам он плачет, слыхали как? Слыхал? - Рита, успокойся, что ты. Она нехорошо, горько и безнадежно покивала. Вест потоптался, затем спросил: - Рита, а Ронги - это кто? - Так, - она сделала жест рукой, - подонок один. Папа у него, передразнила она, - понимаешь, мама.. А сам - волосы белые, рот слюнявый, под ногтями грязь вечно. И не умеет ничего.
– Она спустила челку на самые глаза.
– За мной сейчас заедет, я его жду. - Зачем ждать-то, если подонок? - А что еще? Эта толстая дура орет... Дайте, что ли, брикетик. Вест вновь развернул, она взяла фруктовый брикетик, но не стала сразу есть, а долго нюхала. - Вот что, Рита, - сказал Вест, - а у Ронги звезда какого цвета? - Зачем вам? Ну, фиолетового, допустим. - Фиолетового. И что же сие означает? - Что-что? Фиолетового - значит, не красного и не зеленого. - И не белого? - И не белого, и не желтого, и не серобуромалинового в полосочку, - она откусила кусочек брикета, и настроение ее сравнительно улучшилось. - А что такое мотобратство? Кто туда входит? - Ну, - она откусила еще кусочек, -- мотобратство есть мотобратство, чего тут еще скажешь? У кого машина, тот, считайте, и там. И одновременно никто. - Это удивительно и странно. Почему? - Потому что потому. Придумка эта для дурачков. Ничего странного. - Почему вы так много стреляете?
– спросил Вест. - Кто? Мы?
– Рита очень натурально изумилась.
– Мы вообще не стреляем. Так, иногда... Иногда, подумал Вест. За домами послышался мотоцикл. Вест торопливо спросил: - Рита, ты никогда не слышала что-нибудь о...
– он запнулся, - "Колесо"? - Каком колесе? - Ну... просто - колесо. Слово такое. - Ах, слово, - протянула Рита. Что-то изменилось в глазах серого зверька. Она опустила руку с брикетом и совсем отвернулась, но плечо и спина у нее оставались напряженными. На улице коротко взвыл сигнал. Она встала, вышла, и Вест пошел с нею. Седок на мощном мотоцикле был в шлеме с ярко-оранжевой, а вовсе не фиолетовой звездой, и куртка у него, конечно же, топорщилась. Рита сунула Весту недоеденный брикет, выпалила: - Брату отдай, он любит, а рыбные - матери, он не ест, а так она все отберет, - и прыгнула на сиденье. Мотоцикл тут же тронул с места, замечательный Ронги так и не повернул головы. Сбоку, из-за стены, вышел Пэл. - Хорошо зацепила девочка, - сказал он. - В каком смысле?
– Вест постарался не удивиться его внезапному появлению. - А это одного ведущего научника сынок, - сказал Пал.
– Не промах девочка, - повторил он, - даром что на помойке выросла. Вест проводил мотоцикл взглядом до самого поворота. Езжай, Рита, подумал он, и пусть с тобой ничего не случится. Езжайте, железные всадники, ангелы смерти. Пусть с вами со всеми ничего не случится, девочки и мальчики с автоматами. Вы рано вырастаете, но поздно взрослеете. У вас есть автоматы, но вы еще не знаете, в кого надо стрелять, и поэтому стреляете друг в друга. Вы не знаете, что самое лучшее - это когда ни в кого не надо стрелять. Пусть с вами ничего не случится. Он опять зажмурился и даже прикрыл глаза рукой. Город. Перекресток Пятой и Шестнадцатой. Полдень. (Окончание) Да. Да, да, да. Я действительно все время ходил прищуриваясь и избегал подолгу смотреть в одну точку. Я боялся, вдруг это проявится неожиданно. Когда Наум сказал мне там, в том курятнике на Пустоши, я поверил почти сразу, долго это не протянулось, но я поверил, и сразу стало страшно и весело, хотя он говорил невероятные вещи, а может быть, именно потому, что он говорил невероятные вещи. И еще потому, что он обещал мне силу. Человек может испепелять взглядом. Человек может умертвлять словом. Жестом Человек может обращать во прах, камень и кал. Это были какие-то обрывки, что-то, что он, возможно, помнил и забыл, а возможно, только это и знал. Он хрипло шептал наизусть, пригнувшись к самому лицу, и я видел его скошенные в трансе глаза и потную голую синюю губу. Он весь ходил ходуном от возбуждения, оно передалось и мне. Я все-таки сказал, что нет, глупости, но он припечатал к доскам корявую синюю свою ладонь и похрипел: здесь Край!
– и я поверил. Успокоившись, он стал жрать брикеты, посыпавшиеся из сонника (извини, Человек, малая база, ничего лучше нет. Но мне-то, после Квартальной бурды... А ты извини. Все потом будет.), я же сидел, думая, что вот наконец все или почти все стало на свои места, и, видимо, от восторга этого понимания не заметил, что приписываемые мне чудеса и могущества слишком от этого мира, слишком пахнут этим миром, где все, даже те, кому их страшной судьбой назначено лучше или хуже, но только работать, - даже они стреляют и убивают. А может, это я чересчур свыкся с отсутствием добра и радости человеческого, не вокерского, добра и радости - и устал, и мне тоже захотелось убивать... Мы выходили уже, и я вдруг испугался переступать порог и оглянулся, а он, будто дьявол, будто видя меня насквозь, сказал: и не думай, все так, точно. Есть верный знак, он сказал. Но через несколько дней, отрезвев, я выспросил его да конца, и все рухнуло. Не могло не рухнуть, и оставалось только врать и тянуть, тянуть. Мне все-таки пришлось врать... Внизу, на лестнице, зашуршали шаги, и Наум явился собственной персоной. И верно, - дьявол, подумал Вест. Ларика как пружиной подкинуло. Откуда-то выполз, распрямляя свои суставы, Мятлик. Не глянув на Веста, Наум быстро прошел, переступая через обломки, к ним, бросил несколько слов, после чего все засобирались, и Дьюги тоже, словно и не бунтовал четверть часа- тому назад, к не говорил против вожака, и не думал. Авторитет, позавидовал Вест. Он чувствовал нервную дрожь. - Ну?
– сказал он,, когда Наум приблизился. .
– Не нукай, - сказал Наум. Отнукался.
– И отвернулся, чтобы смотреть, как уходит Дьюги, поддерживаемый Метликом сбоку. Ларик спотыкался за ними, весь увешанный оружием. От Наумова молчанья Весту было очень не по себе. От того, как тот молчал. - Давай и мы, - сказал Наум. Слишком ровно сказал.
– Кончился камуфляж. - Что ты там увидел?
– спросил Вест, нагибаясь за коробом с лентами. - Уж увидел. Брось эту штуку. - , Да в чем дело? - Вперед, - только и сказал Ткач. У черного хода никого не было и обломков почти не валялось. Выглянув туда-сюда из-за створки, Ткач повел его. Снова пришлось бежать, и попадались прохожие, распуганные было канонадой, но из любопытства выбравшиеся посмотреть, и это было совсем глупо. Беглецы миновали переулок, целую улицу, еще переулок и наконец скатились в полуподвальный этаж какого-то дома. - Думаешь, - Вест запыхался, - думаешь, что делаешь, нет? Где группа, куда их услал? Броневик где обещанный? - Момент, - отозвался Ткач, который тоже запыхался, - погоди... из штанов достану...
– Он без сил опустился на последнюю ступеньку.
– Всю жизнь, гады... испохабили, - пробормотал он. . Вест отошел к окошку у потолка. Оно было вровень с мостовой, забрано ржавыми прутьями, все в паутине и пыли. А улица знакомая, бывал, кажется. - Какая улица хоть?
– спросил он. Ткач бормотал в своем углу: - Все, милый, все. Так и знал я, так и знал. Он нас, как детей, как... все... .Весту сделалось окончательно невмоготу, но он еще мог сдерживаться и сказал поэтому довольно спокойно: - Объясни внятно, что случилось? Передислоцировались мы, я так понимаю? Машина придет сюда? - А какую "крышу" он на тебя стратил, какую легенду, - приговаривал Ткач, раскачиваясь, - уж ведь года три, как я о нем слыхивал, и подумать не подумаешь, ну безномерный, выгнали там или вообще, обычная история... - Ткач!
– заорал Вест. - Что?
– поднял он глаза.
– Ну, что Ткач? Что ты понимаешь, что? Я всю жизнь положил! "Бизону" одному на всю нашу артиллерию полвыстрела хватит, а они час дурака валяли, это ты понимаешь? Он знал!
– воскликнул Ткач, - с самого начала знал, с самого начала я у него на поводке был, как голенький! И группу ему отдал, и все. И Гату он нашими руками... Вест, он неожиданно упал на колени, - Вест, Вест, вспомни, я тебя выручал, я тебе - все, ты же помнишь. Я тебя два раза уводил. У меня ж теперь больше ничего... Сейчас, сейчас, да, придет машина, да, да, сюда, но, Вест, они могут раньше, он ведь тоже, ему тоже - только ты, с самого начала... лично работал... Бормотание Ткача становилось все неразборчивее, он ползал перед Вестом на коленях, молил и плакал, и тогда Вест вздернул его за плечи и приподнял, спрашивая, как долбя в одну точку: - Кто? Что? Кто? Что? И Наум, Ткач-пятьдесят четыре, ответил.

"Колесо"

Зал потихоньку наполнялся. Это был так называемый Первый зал, приемная и гостиная, По скудности он же использовался для начала церемонии: Камень стен был бугристый и ноздреватый.
– как настоящий. Пол был белого и красного мрамора - как настоящего. И совсем уж настоящие факелы чадили и трещали, и оставляли языки всамделишной копоти на сводчатом потолке. Вест тихонько пошевелился в своем правом кресле. Кресло было жестким, узким, подлокотники впивались. В центральном кресле тоже тихонько пошевелились. Там сидел сам Председатель, огромный, полуседой и величественный. Вест покосился на тушу Председателя. Вот уж кому узко... Последнее кресло занимал сухоньким тельцем Мася-Ткач. Мася еще не отошел от пребывания в Джутовом квартале и потому был глубоко ультрамариновым и до судорог боялся состоявших в "Колесе" Стражей, а также продолжительно и охотно спал. Он и сейчас спал. Мася был символом демократизма, и многого от него не требовали. Прошлое Председателя представлялось туманным. Вест еще разочек пошевелился, устраиваясь, и стал наблюдать публику. Знакомые все лица. Ближайше стояла группа Литейщиков, народ все больше сурьезный, без трепотни, то и дело выходящий с планами захвата либо самого Управления, либо хотя бы машинного парка Управления, либо арсенала, либо части автоматов Пояса. Планы были точными, дерзкими, предполагавшими массовый героизм и самопожертвование. Председатель говорил: ага, наконец-то настоящее дело, укладовал листки с корявыми строчками в бювар, лично просматривал в порядке первоочередности, выявлял недостатки и возвращал на доработку. На недолгой памяти Веста так было уже раза четыре... Далее, тоже по заведенному обычаю, стоял и размахивал пухлыми ручками Бублик. Вообще-то у него было звучное имя Борн, но все называли его Бублик, и Вест про себя тоже звал его Бублик. Он был окружен своими и размахивал ручками. Ему что-то отвечали и согласно кивали лысинками. Группа паучников была самой многочисленной на "Колесе". При всем своем восторге от Экстремистских идей Литейщиков основные надежды Председатель дальновидно возлагал на интеллектуальные силы. Паучники были либералы. Отчасти воинствующие, но очень умеренные. Они жили в отдельном маленьком поселке под Западным отрогом и средний уровень жизни у них там превосходил уровень Десятых по меньшей мере на порядок. Они были очень умеренные даже те, кто здесь, на "Колесе"... Последней, у той стены, располагалась фракция Ткачей, радовавшая глаз всеми оттенками индиго. Здесь попадались еще совершенно неполинявшие экземпляры, вроде Маси, - один или двое; белесые - большинство; и нормального (Вест еще не отучился говорить человеческого) цвета. Таких, как и изначально синих, было мало. Выбравшись, в подавляющем большинстве случаев нелегально, из Квартала, будучи приведены за руку или пробравшись сами "с приветом от того-то и того-то", они как один горели жаждой мщения, выкрикивали кучу слов и по мере побледнения стихали и стихали. Затем, пообтершись, "понюхав Города", исчезали. Этих тоже можно было понять... И, наконец, сновали по собранию неопределенные личности, произносили по паре веских слов возле каждой группки, - если давнишние члены, - или слушая в четыре уха, а всего больше таращась на Веста,- если новички... Сиреневые, числом пять, один даже с номером (в Страже называется - индекс), правда, спившийся и выгнанный, но по старой привычке щеголявший затертой нашивкой, всегда выходили перед самой церемонией, внося смятение в ряды Ткачей, отжимая последних в самый угол. Пэла среди них не было, но зато третьим всегда выходил белокурый гигант, которого Наум отметил Весту особо и назвал имя - Ален. Вест приглядывался к нему.