В Париже он поселился в отеле "Миди". Винтовая лестница спиралью вилась около недавно пристроенного лифта с похожей на садовую калитку решетчатой дверцей, в котором поднимались влюбленные парочки; на каждом этаже - душ, лестничные площадки украшены даровыми автографами постояльцев, в вестибюле старушка с завитыми волосами, отвечающая на вопросы невнятным бормотанием, не вынимая изо рта сигареты, и, наконец, клиентура - подозрительные субъекты, проститутки и беженцы. В вестибюле висел небольшой плакат, предупреждающий: "Не забывайте о гвоздях!"; иностранцы с недоумением читали и перечитывали его, пока кто-нибудь не разъяснял им смысл загадочного воззвания, обращенного к тем, у кого не было паспорта: югославам, грекам, испанцам, португальцам - словом, уроженцам тех стран, где дисциплина не в почете, а пешеходы не знают и не желают знать правил уличного движения; привычка поступать вопреки установленным порядкам, глупая строптивость и невнимательность толкала их в руки полиции. А французская полиция строго следила за соблюдением правил уличного движения и неизменно задерживала тех, кто игнорировал пешеходные дорожки, обозначенные двумя рядами вбитых в мостовую гвоздей. Многие беженцы были задержаны именно таким образом. Поэтому и висел в отеле плакат, предупреждающий нарушителей. Однако недостаточно было соблюдать правила уличного движения, отказаться от баскского берета и всего в одежде, что может выдать иностранца, не стоило появляться в тех местах, где можно было ожидать встречи с полицией, или вмешиваться в какие-нибудь происшествия. Васко и другие эмигранты любили прогуливаться у вокзалов, рельсы были дорогой домой, поезда привозили и увозили соотечественников; беженцы встречались на вокзале, не сговариваясь, их тянуло туда помимо воли, они пили пиво в баре с закопченными сводами, и бар этот переставал быть парижским баром, переносясь в Афины, Мадрид, Лиссабон; но однажды нагрянула полиция, вероятней всего, из-за какой-то истории, связанной с эмигрантами, а может быть, и не с ними, только попала она в самую точку, и многие из тех, у кого не было паспорта, отсидев предварительно в тюрьме, покинули Францию. Васко избежал общей участи лишь потому, что во время облавы спрятался в телефонной будке, куда в суматохе никто не догадался заглянуть, и просидел там, пока полицейские не ушли.

Повезло ему и на празднике газеты "Юманите", где собралось более шестисот тысяч человек, словно бурные реки, беспорядочно стекались они в парк Гарш. Особенно много пришло испанцев: и находящихся на легальном положении, кому не нужно было сдерживать своей шумной общительности, и подпольщиков, неосмотрительно поддавшихся общему веселью. В такой толпе никто не обратил бы внимания на берет, и все же Васко помнил о маскировке, подавив в себе мальчишеский соблазн. Он, уже как истый парижанин, носил усы, а мимикой и произношением, которые заимствовал у своего приятеля Орильяка, все больше напоминал француза. Все это, по-видимому, и спасло его, когда вдруг вспыхнула ссора между испанцами враждебных группировок; мгновенно ввязались остальные, французы и нефранцузы, хотя никто не знал, из-за чего началась эта стычка. Полиция произвела беглую, на глазок, проверку документов, в тюремных фургонах все равно не хватило бы места для такого количества арестованных, а когда подошла очередь Васко, один из полицейских сказал: "Этот пускай остается на празднике. Он из Оверни. Все овернцы похожи на моего дядю" - и не подумал даже убедиться в правильности своего предположения. Владелец типографии, где Васко убирал помещение и был рассыльным, сразу понял, что не следует приставать к нему с расспросами и придираться, иначе Васко потребует повысить заработок, однако ни на минуту не заподозрил, что у него работает эмигрант. Постепенно у Васко стало возникать чувство, с каждым разом все более определенное, что после стольких превращений и личин ему теперь будет трудно вновь обрести свое истинное "я", где-то притаившееся и забытое даже им самим, и все же он желал вернуть это "я".

Пребывание Васко во Франции близилось к концу, консульство выдало ему документ, где было написано, что он покинул родину в поисках работы, этот новый персонаж мог носить берет; не расставаясь с ним, Васко приехал поездом в Мадрид, затем в Саламанку, и только три дня спустя отыскал там земляка, некоего Аугусто, который проводил его до португальской границы, сначала недоверчиво покосившись на его руки, должно быть недостаточно огрубевшие от черной работы. И все же он возвращался, даже если снова придется вести жизнь подпольщика и риск увеличится вдвое. Иначе он поступить не мог. Они решили перейти границу у Алфайятеса, селения в провинции Нижняя Бейра, расположенного среди каштанов и пшеничных полей; район этот постоянно прочесывался жандармами таможенной инспекции, но имелось и преимущество, важное в подобных обстоятельствах; тут можно было рассчитывать на помощь местных крестьян, связанных с контрабандистами, на их безоговорочную солидарность перед лицом общего врага - закона, облаченного в полицейский мундир и с оружием в руках. Аугусто оставил его в километре от границы, откуда виднелся Алфайятес и темные силуэты каштанов, сотрясаемых зимним ветром. Издали холм казался почти плоским, чуть приподнятым над равниной, однако по мере приближения он рос на глазах у Васко. Резкий и скупой на слова Аугусто, сохраняя свой бесстрастный вид, настойчиво советовал ему не удаляться от селения - там легче найти убежище, - только пробираться туда лучше со стороны кладбища, перепрыгнув через ограду в том месте, где она упирается в нераспаханное поле, и выйти в центр поселка, миновав таким образом сторожевые посты. У кладбищенской стены он очутился в два часа ночи, небо хмурилось, слышался лай собак, на улицах и в домах не светилось ни единого огонька, и трудно было поверить, что здесь кто-то живет, как вдруг завыл ветер и хлынул проливной дождь, словно наполненную влагой тучу рассекли пополам. В такую ночь жандармы, конечно, не станут устраивать облаву, но как спрятаться от непогоды? Поблизости никакого укрытия, кладбище с плоскими могилами, без надгробных памятников. Черт бы побрал это небо, низвергающее потоки воды! Васко промок до костей. Не спасли ни пальто, ни берет. Он перелез через ограду, вдоль которой росли кипарисы - ветер не давал дышать, - и зашагал к поселку; остановившись под каштаном с голыми сучьями, который хоть немного защитил его от дождя, он вдруг заметил в долине, где неслись бурные ручьи, арочный мостик. Не чуя под собой ног от усталости, он забрался под мост и задремал. В шесть часов утра Васко проснулся от странного ощущения, будто на его теле тает лед, и с удивлением увидел возле себя группу женщин, которые мрачно его разглядывали. Женщин оказалось всего четверо и двое малышей, все в темном, и такими же темными были виднеющиеся вдалеке поля, просыхающая земля вокруг, и небо, и деревья. Женщины были явно озадачены, но молчали. Незнакомец не мог быть из этих мест, где мужчины не носят пальто. К тому же, спит в насквозь промокшей одежде. Наверное, бродяга или сумасшедший. Васко мгновенно оценил обстановку: ни в коем случае нельзя допустить, чтобы кто-нибудь вскрикнул от удивления или испуга; лениво потянувшись, он поздоровался с женщинами, весело сказал: "Проклятый дождь! Загнал меня под мост" - и с беззаботным видом зашагал к поселку, заглянув по пути в первую попавшуюся таверну.

– Одежда высохла. Можно переодеться. Ты меня слышишь, Васко?

О нет, Жасинта! Не теперь, Жасинта. Не теперь, Мария Кристина.

– Пора одеваться.

Но он не мог противиться неодолимому желанию закрыть глаза и вновь окунуться в прошлое, оказаться наедине со своими призраками и своими палачами. Трактирщик пригласил его в дом, к горящему очагу, и очаг напомнил ему гору с четкими силуэтами деревьев, гору и Нурию, навек утраченную Нурию, и очаг напомнил ему Барбару с ее калориферами - где-то теперь Нурия? трактирщик положил на тарелку зеленой фасоли и кусок сала, луковая подлива была сильно приправлена специями, запах ее возбуждал и пьянил, и по-видимому, не обращая внимания на слова Васко ("Я бродячий торговец. Продаю канаты и мешки. Вам не надо? Дождь застал меня в дороге"), сделал знак сынишке, худенькому пареньку лет десяти, чтобы тот наполнил кружку вином и поставил ее на стол. "Ну, будет, оставьте болтовню на закуску. Выпейте вина и отдохните". Васко стал пить, сначала аккуратно отхлебывая, потом большими глотками, но за еду приняться не решался, не зная, полагается ли предупредить заранее, что он заплатит. "Все, что на тарелке, должно быть съедено", - эти слова сопровождались резким движением подбородка, заросшего густой черной бородой, тут Васко заметил, что на хозяине два пиджака, один поверх другого, отчего плечи казались подбитыми ватой, оба пиджака были темными, темными было небо, дома, земля, сколопендра огибала ножку стола, и трактирщик уселся напротив гостя, а парнишка, ободренный отцовским примером, примостился с другого конца, положив на стол руки и широко раскрыв глаза. Любопытные и восхищенные. Такие же, как у Алберто.

– Хорошо, Барбара. Я пойду в твою комнату переодеться. Наверное, костюм уже высох.

– Именно этого я и добивалась от тебя.

Кто это сказал? Жасинта. Васко посмотрел на нее, словно она только что появилась.

X

Теперь он знал, что у паренька из Алфайятеса были глаза Алберто. Алберто, как и Жасинта, как и Мария Кристина, считал, что душа у него чистая. "Какого цвета представляется тебе мир? Ты странный человек, Васко, сложный, но не мрачный. Ты можешь считать себя мрачным, и все же, когда ты смеешься, когда ты смеешься вот так, как сейчас, мой дорогой, все понимают, что душа у тебя чистая. Зачем же ты так упорно стараешься это скрыть?" Но существовала ли эта чистота в действительности? Чтобы это проверить, Алберто прибегнул к хитрости. А мог ли он хоть на минуту представить его в комнате Барбары, в том самом доме, в той самой квартире, куда приходят господа финансисты, господа политики и отставной блюститель нравственности?

В комнате Барбары. Один на один со временем, которое все прибывало, по мере того как он наблюдал его бег. Над диваном букеты засушенных цветов, точно мумии в стеклянных саркофагах на ложе из черного бархата. По обеим сторонам от них бездарные репродукции: осенний лес, ручей, мост, по которому бегут дети; гора Сен-Мишель и унылый пастух со своим стадом на переднем плане. Цветы и репродукции были расположены в форме креста - намек на благочестие. Или утонченная развращенность. Веселье, которое подхлестывают страданиями.

Страдания. Что ты о них знаешь, Алберто? Слушай: пять дней и четыре ночи мне не давали спать. Допросы беспрерывно следовали один за другим, безжалостный свет электрической лампы, казалось, сжигал все, на что падал. Набухшие вены готовы были лопнуть. Следователи менялись каждый час и все же выбивались из сил. Я замечал это по тому, как они закуривали сигарету или проводили языком по губам. И по тому, что начинали задавать вопросы машинально. Теперь можно было их не опасаться или, напротив, готовиться к худшему, что в конце концов уже не представляло для меня различия. Я не слышал их вопросов. Почти не сознавал их присутствия. Все словно происходило где-то далеко. В густом тумане.

А за этой туманной далью, в желтом небе реяла голубка. Я люблю небо, Алберто, люблю деревья. Но лишь в тюрьме я узнал, что дневной свет голубой, разных оттенков в зависимости от того, где мы находимся, - на берегу моря или на вершине горы, в зависимости от широты и долготы местности. Географическая карта предлагает нам целую гамму синевы. В Португалии это синева чистых и глубоких вод, словно игра драгоценного камня. Я узнал это, проведя две недели в одиночной камере (тишина тоже своего рода общество), только стены и дверь без решетки (о, если бы стены были из живой плоти! Из плоти, которую я мог осязать!), а на потолке пятнадцатисвечовая лампочка под толстым слоем пыли. Тогда мир представлялся мне желтого цвета, как небо на акварели, которую ты подарил мне на рождество. Только более тусклого. И я вдруг понял, до чего же синей была синева за тюремными стенами, синева, которая стала в моих воспоминаниях подобна открытой ране.