Доктор Петров шел по коридору, расставив руки, словно собирался заключить ее в объятия. Но так своего намерения и не донес. Когда подошел к ней вплотную, опустил руки, проговорил виновато:

– Да, Наташенька, что ж… Обрадовать мне тебя нечем. Конечно, мама твоя будет жить, но… Сама понимаешь, возраст у нее. Еще и время было упущено, долго она одна пролежала. Соседка ведь только утром ее обнаружила, а инсульт ночью случился, по всей видимости. А при инсульте главное, чтобы помощь оказать вовремя. Да что я тебя учу, ты ж сама медик, все прекрасно понимаешь! Так что не буду тебя обнадеживать, Наташенька, трудные тебе предстоят времена…

– Да. Я понимаю, Дмитрий Алексеевич. А где мама сейчас?

– В палате лежит, под капельницей… Да что теперь толку от капельницы? Теперь только уход нужен…

– Я понимаю, да… А сколько вы ее в больнице продержите?

– Так сама понимаешь, долго держать не можем. Но недельку пролежит, я думаю. Максимум две… Это все, что я могу, Наташенька. Не мной такие правила придуманы. Потом уж сама решай, что да как. Можешь, пока мама в больнице, сиделку ей подыскать. Хотя сейчас это большая проблема – найти хорошего человека, чтобы за лежачим больным присматривал. Редко кто за такое берется. Если уж только по большой нужде.

– Нет, что вы… Я сама буду за мамой ухаживать! Я… Я к себе ее заберу. С мужем поговорю…

Стоящая рядом Таня хмыкнула тихонько, но она услышала, глянула на Петрова быстро, будто хотела проверить, услышал ли он тоже Танино хмыканье.

Услышал, наверное. Вздохнул тяжело, головой покивал. И проговорил как можно более оптимистично:

– Ну-ну. Если так, то конечно. Поговори с мужем, Наташенька. Это было бы хорошо, если бы мама с тобой рядом жила. Ей сейчас не столько хороший уход нужен, сколько любовь близкого человека. Ну что такое сиделка? Это ж проформа одна бездушная… Пришла, накормила, помыла и ушла. Денег себе заработала. А когда любовь и сострадание есть, это уже другое… А согласится муж-то, Наташ?

– Конечно, согласится! Что вы! Как он может не согласиться?

Получилось не так чтобы очень уверенно, а как-то возмущенно даже. Преувеличенно возмущенно. Мол, как вы смеете сомневаться в доброте и порядочности моего мужа? Потому, может, так и получилось, что сама не уверена была…

И глаза стали тут же наполняться слезами, как доказательством собственной неуверенности. Почувствовала, как Таня сжала ее пальцы, слегка потянув их вниз. Таким образом поддержать решила. Не смей плакать… Держись!

– Ой… А это Таня, моя подруга… Знакомьтесь, Дмитрий Алексеевич! – представила она Таню запоздало.

– Очень приятно, что ж… Вы уж, Таня, помогите нашей Наташеньке справиться с бедой-то… – улыбнулся Петров, слегка тронув Таню за предплечье. И улыбнулся так, что Таня вдруг смутилась, проговорила тихо:

– Конечно, помогу… Вот сама выкарабкаюсь и обязательно помогу, что вы…

– Тане серьезная операция предстоит в Израильской клинике, завтра она туда улетает… – пояснила Наташа, смахивая со щеки слезу.

– Ах вот в чем дело… Ну что ж, девушки, держитесь, что я еще сказать могу? Ничего больше и не могу… А хотелось бы, что ж. Я ведь всю жизнь женские беды близко к сердцу принимал…

– А можно мне к маме, Дмитрий Алексеевич? – тихо спросила Наташа.

– Так можно, отчего ж нельзя. Только она спит и долго еще будет спать. Ты бы лучше времени не теряла, Наташенька, а поехала бы домой, с мужем поговорила. Место бы обустроила в доме для мамы… Всякие принадлежности для обихода купила… Там ведь много всего надо, сама понимаешь. А потом бы и за мамой приехала, чего ей тут лежать? С тобой рядом ей лучше будет…

– Хорошо, Дмитрий Алексеевич, я так и сделаю. Но все равно пойду хоть гляну на маму…

Мама лежала на больничной кровати, маленькая, худенькая, будто вытянулась вся от перенесенного страдания. Хотя, наверное, она ведь и не почувствовала ничего… Просто упала. И лежала, не приходя в себя, пока ее тетя Настя не обнаружила.

Села рядом с кроватью, взяла в руки безжизненную мамину ладонь, проговорила тихо:

– Мама, мамочка… Прости меня, пожалуйста. Это я виновата, что так все случилось. Я тебя бросила одну, счастья своего захотела… Прости меня, прости!

Показалось, что мама улыбнулась. Или она так хотела, поэтому и показалось… Ничего мама сейчас не слышит, не чувствует. Еще и непонятно, какой она будет, когда в себя придет. Может вообще ее не узнать…

Обратно в город машину вела Таня, не дала ей сесть за руль. И хорошо, что не дала. Можно было наплакаться вдоволь, отвернувшись к окну.

И когда наплакалась, легче не стало. Сидела, опустив глаза, теребила мокрую от слез салфетку, сдерживала последние всхлипы. Потом вздохнула тяжело…