Зашли они за гору, а Орел и говорит Ежу:

— Что же ты, Иглыч, и умен, и в лесных науках умудрен, а впросак попал? Пора бы знать, что за зверь наш Волк: за добро он злом платит.

егодня Николка пришел из школы особенно возбужденным.

— Опять футбол? — строго спросила бабушка Василиса. — Давно ли купили ботинки, а уже все носы постесал… И обед простыл.

— А пусть его холодный ест, — сказал дедушка Матвей. — Кто поздно пришел — тому обглоданный мосол.

— Дедушка! Ну, бабушка! У меня же день сегодня такой, что… — Николка хотел надуть губы, но радость так и прорывалась наружу. — Ох, если бы вы только знали! У нас такой сбор был! Я теперь, дедушка, начальник! Председатель совета отряда! А Костя — звеньевой! Старый председатель бездельничал, всю работу развалил, вот его и сняли.

Дедушка Матвей, усаживаясь на скамью, взглянул на внука поверх очков и проговорил словно про себя: «Начальником быть не напасть, в начальниках бы не пропасть…»

Николка недоуменно посмотрел на деда. В это время к ним пришел и Костя, дружок Николки.

— Садитесь-ка, ребятишки, посумерничаем.

Вспыхнула спичка, осветив желтые от табаку усы деда, запыхтела трубочка, дед Матвей кашлянул, крякнул.

— Ох, и крепок же табачок! Ну что, Сверчка послушаем? Вы его язык разбираете?

Костя засмеялся: и выдумает же дедушка!..

— Не разбираете? А еще следопыты. Да, у каждой травки, птички, зверька — свой язык. И его понимать надо. Знаете, о чем стрекочет Сверчок?

Ребята переглянулись: ну, не хитрый ли дед!

— Давным-давно эта история приключилась, — стрекочет Сверчок, — и давным-давно забылась, однако следы ее и по сегодня остались.

Был я тогда совсем молодым, прыгал километра по три в длину, до луны в высоту и перестрекотать мог целое поле кузнечиков. Рассказала мне эту историю божья коровка, а божьей коровке — стрекоза-коромысло, а стрекозе-коромыслу — комар-водомер, а комару-водомеру — жук-плавунец, а так как жук-плавунец все это видел собственными глазами, то правдива эта история от слова до слова.

Как очистилась ото льда Чагра и вошла в берега, подоспело тут время рыбам на нерест идти, икру метать. Собрались они, как всегда, на совет к омуту, где жил головастый судья — Сом с большим усом.

Толстобрюхий Налим чинно на коряге расселся. Вокруг него увивается Язь-подхалим. Чуть поодаль, у тальников, хлопает глазами Карась-молчун. Шустрые Красноперки пересмеиваются с бравыми Окунями. Добродушного Леща задирает забияка-Ерш. Темнолобой Сазанихе что-то тайное на ухо шепчет Линь, а ее Сазан с Судаком к Сому судье поплыли, чтобы совет открывать шел.

Поднялся из синей пучины Сом, пошевелил усом.

Притихли все.

— По старинному нашему обычаю, — обратился Сом к рыбам, — следует нам выбрать на лето речного старосту, чтоб за икрой и мальками следил, о неводах, бреднях и удочках предупреждал, щукам не позволял выше меры плодиться, и вообще, чтоб речное хозяйство вел и за порядком следил. Ну, кого желаете?

— Из своих не хотим! не хотим! не хотим! — хором запищали Уклейки.

— Молчать, мелюзга! — стукнул Язь о корягу хвостом. — Ишь, гай подняли!

— Со-ом! — заверещали Уклейки. — Кто дал право нас голоса лишать?

Поморщился Сом:

— Кто вас лишает? Хотите высказаться, пусть одна за всех выступит. А то вопите все сразу — ушам больно. Ну?

Мнутся Уклейки, подталкивают одна другую.

— Пусть уж Язь говорит, раз не терпится…

— Я, судья Сом, — говорит Язь, — так мыслю: не взять ли тебе и должность старосты на себя?

— Ох и хитрец! — сказал Сазану старик Жерех. — Знает ведь, что у Сома и без того дела по горло Не иначе, как под Налима подводит.

— Не-ет, что вы! Скоро уж я и судьей откажусь быть. Старым костям на покой пора.

— Ну, раз так — никого нам не надо.

— Как не надо?! Как не надо? — закричали Уклейки.

— А так и не надо. Был у нас Голавль, только и знал, что наушничал, перессорил всех. Карася выбрали. А он прост-прост, а себе на уме: сам весь озолотился — вон так и горит чешуя на солнце — и его родственнику Сазану кое-что перепало.

— Эй, ты, не суй носа, в чужое просо. — проворчал Карась.

— Ох, и врать! — вильнула хвостом Сазаниха. — Это ж у нас от природы!