Пустырь этот и теперь, кстати, по-прежнему нехоженый – сорокалетние попытки построить на нём кинотеатр, спортивную арену, объект культа, школу искусств, бизнес-центр закончились неудачей, и он так и остался обнесённым высоким забором. Заговорённое место, видно, предназначено для чего-то особенного, важного, великого.

Привычных жилых домов по проспекту Испытателей ещё нет. Лишь одинокий трамвай в отсутствие машин, пешеходов и, соответственно, светофоров, так что некому устанавливать очерёдность движения, весело звенит, пробегая по нему со стороны озера Долгое, где откуда-то из-под земли берёт своё начало печально известная гибелью поэта речка Чёрная. Зато на широком, с целую площадь пространстве вокруг будущей станции уже уложена гранитная плитка, установлены каркасы широких лестниц, выполнен постамент под будущую скульптурную композицию Михаила Константиновича Аникушина «Пионеры в парке». Её как раз привезли сюда. Удивительное зрелище: пионеры в снегу, в летних шортиках и платьицах весело бегут себе вслед за жеребёнком куда-то по направлению к Удельному парку, который тогда практически вплотную подходил к этому месту. Вон они, вековые деревья, через дорогу. Это теперь там французский гипермаркет да гигантская стоянка машин перед ним, заслонившие стеклом и металлом живые деревья, а пионеры Аникушина, получилось, бегут прямо на загруженную машинами магистраль под колёса несущихся авто.

«Эх, как же он поедет назад, – снова овладевает мной тревожная мысль о моём парнишке: ведь он, то есть я четырнадцатилетний, самостоятельно из Ломоносова дальше Петергофа ещё ни разу не уезжал. – И чего это вдруг потащило его сюда?.. Да и меня, кстати, тоже?..»

Жуть!

Неприятный холодок мыслей туманит сознание: моё ли? его? – неважно!

Вот же удивительно всё-таки устроен человек: насколько юность живее реагирует на изменение окружающей среды, быстрее адаптируется к новым условиям, адекватнее откликается на них, а главное – оптимистичнее смотрит на всё происходящее. Поистине, молодость в изменениях видит новые возможности, а зрелость – опасность. И когда оптимистичная стадия восприятия мира меняется на пессимистичную – юность заканчивается.

Но как бы задержать её в себе?

Как?

Может быть, своим отношением? Верой? Чем?

Одним словом, пока я теперешний с испугом копаюсь в своих страхах, переживаниях, сомнениях, мельком вглядываясь в заполонившие всё вокруг нас незнакомые стройки с высокими заборами и кранами, торчащими из-за них на практически несуществующем Богатырском проспекте, мой паренёк уверенно рулит к месту, где начинается строительство будущего кирпичного гиганта с противоположной от метро стороны проспекта. За этим в моё время действительно высоким и очень длинным, в два квартала, домом уместится целый микрорайон: школа, два детских садика, футбольное поле, пара десятков обычных жилых блочных домов и куча придомовых детских площадок. Но сейчас, в 19 80 году, его ещё нет: за несуразным деревянным заборчиком (почему-то вспомнилось серьёзное заградительное нагромождение Меншиковского дворца, когда мы с пацанами лезли сквозь него в подземелье в поисках подземного хода) вырыт гигантский, с целое озеро, котлован.

Мой паренёк в нерешительности останавливается возле него.

Я, отбросив все свои ностальгические переживания, пытаюсь вслушаться в его мысли.

– Этого не может быть, – вдруг восторженно шепчет он, – именно это я и видел сегодня во сне.

– Каком ещё… сне? – вмешиваюсь, не сдержавшись. – Не было никакого сна! Не помню.

– Ну как же не было? – почему-то не удивившись присутствию моей мысли, усмехается он. – А то странное видение угловой солнечной многоэтажки?

– Солнечной?.. – В сознании смутно всплывает забытая картинка новенького ярко-жёлтого углового блочного дома. – Там ещё, кажется, во дворе…

– Да-да, длинное, до самых подъездов замёрзшее озеро-яма, – вслух перебивает мою мысль парень.

– Правильно, – глупо улыбаюсь воспоминанию, – оно значительно больше того котлована, из которого мы сто лет назад вытаскивали Максов.

– Не так уж и давно, – улыбнувшись, парирует парнишка, – три года назад, когда белый дом на Победе строили.

– А помнишь?..

– Ну-у, ко-неч-но, – радостно тянет он, живо увлёкшись моими воспоминаниями. – Макс тогда сиганул в бездонную яму, спасая своего спаниеля, даже не подумав, что совершенно не умеет плавать.

– Да-да, – хохочу во весь голос, – весело мы тогда их спасали, да и «родаки» нас почти не отругали за испорченную одежду.

– Ещё бы! – смеётся вместе со мной. – Мы ж не могли пройти мимо!

– Конечно, не могли, – соглашаюсь, – нас теперь, ну, в моё время, должны были б даже наградить за это.

– Чем… наградить?

– Медалью!

– За что это? – дивится мальчишка.

– Как за что? – передёргиваю его плечами, как бывало когда-то. – За спасение утопающего!

– Так за что ж тут награждать, если он тонет?

– За то и награждать, наверно… – сам дивлюсь этой странности. – Что спасли, а не стояли рядом, снимая, к примеру, происходящее… на телефон.

– Какой телефон? Зачем?

– Ну… фотоаппарат такой, – теряюсь, не зная, как объяснить. – Для того чтоб другим показать это необычное событие.

– Да как это… можно? – аж задыхается от возмущения мой парень. – Кто ж так поступает?.. Где?.. Да за такое… надо сразу… в морду, в…

– Точно! – радуюсь. – Ай я да парень, – думаю, – ай да…

– Постой, – перебив, вдруг испуганно вскрикивает он. – Там, в моём сне, именно за такой точно стройкой окажется тот двор.

– Надо же, – удивляюсь, – столько лет я по этому двору хожу, а про сон этот твой, наш… с солнечным домом совсем как-то забыл.

– Там кто-то был, – не слушая меня, волнуется мальчишка.

– Где был? – беспечно жму его плечами.

– Да во дворе же, – кричит, – вроде как у пруда!

– У котлована? – туплю.

– Ну да! Да! – чуть не плачет. – Кажется, девочка, маленькая, вот только что там с ней… не помню.