Иван. Мне пятьдесят. Игнату пятьдесят. Да, пятьдесят. Как есть. А уж что есть – то есть. Борису пятьдесят. И Глебу пятьдесят. И вместе – двести. Двести вместе нам. А двадцать семь только Петру. Отцу Петра сейчас бы тоже было пятьдесят. Помнишь, Борис, помнишь, Глеб? Ты, Петр, не помнишь. Не помнишь, как отец твой первый раз песню свою спел. Подожги-ка свой дом, подожги-ка свой дом. А ты, Игнат, помнишь?

Игнат. Помню. Я там был и помню. Помню, как отец Петра первый раз эту песню спел. Помнишь, Глеб?

Глеб. Помню. Помнишь, Борис?

Борис. Помню. Помнишь, Иван?

Иван. Помню. Только ты, Петр, этого не можешь помнить. Так вот, когда отец твой первый раз эту песню спел, сказал, что больше никаких других песен петь не будет. Что в этой песне все другие песни вместе собраны. Помнишь, Борис?

Борис. Помню. И еще помню, что не поняли мы тогда его. И посмеялись. А ты, Иван, сказал: если в этой песне все другие песни собраны, то о чем тогда в ней поется? о чем эта песня? Помнишь, Иван?

Глеб. Помню. Спросил я тогда, о чем эта песня. Спросил у отца твоего, Петр: если в этой песне все другие песни собраны, то о чем тогда в ней поется? А он не ответил. Сказал только: пока пою я ее, молодость ваша не уйдет и не пройдет. Вот так сказал твой отец. Пока пою ее, костер вечно гореть будет. Помнишь, Игнат?

Игнат. Помню. А еще помню, что мы тогда не поняли его и посмеялись. Не поняли отца твоего, Петр. Ты этого не помнишь, а я был там и помню. Помню, что спросил: а зачем нам чтобы костер вечно горел? Так прямо и спросил – помнишь, Иван?

Иван. Помню. Спросил ты: зачем нам чтобы костер вечно горел? Так и спросил у отца твоего, Петр.

Игнат. А ты, Глеб, за него ответил: костер горит – значит, что-то говорит. И все посмеялись. Помнишь, Глеб?

Глеб. Помню. Все смеялись. А отец твой, Петр, с грустью посмотрел на нас. Я там был и помню, поэтому говорю. С грустью посмотрел на нас и еще раз повторил: пока я пою, костер вечно гореть будет.

Борис. Помню это. А еще, Петр, с тех пор, как отец твой песню свою впервые спел – человеком веселым перестал быть. Грустным стал человеком. Улыбка только странная появлялась, когда гитару брал и пел песню эту – «подожги-ка свой дом, подожги-ка свой дом». Я там был и помню. Помнишь, Иван?

Иван. Помню. И еще, Петр, помню, что с тех пор как будто молодость из отца твоего ушла. Ушла и прошла. Стареть он быстро начал. Двадцать три года – а уже старенький как будто. Огонь только на время в глазах появлялся, когда песню эту пел. «Подожги-ка свой дом, подожги-ка свой дом». Помнишь, Глеб?

Глеб. Помню. С того момента как будто молодость из него уходить начала. Помню.

Иван. Морщин нет, тело молодое, сильное – а сам стареньким стал. Двадцать три года – и вдруг старенький. Не знаю, как это объяснить. Помнишь, Игнат, помнишь, Борис?

Игнат. Помню, все мы помним.

Иван. А ты, Петр, не помнишь – не видел ты, как отца твоего вдруг молодость покидать стала. Двадцать три года – и вдруг стареньким стал. Не знаю, как это объяснить. Глеб, Иван, помните?

Глеб. Я там был и помню. А помнишь, Борис, в тот день, когда он песню эту впервые спел – девушка среди нас появилась красивая. Мы все веселые были тогда, резвые, молодые. Все хотели быть с ней. Как ни веселили ее, как ни старались, ни резвились – никем из нас она не заинтересовалась. Помнишь, Борис? Развеселить никак не могли ее.

Борис. Помню. Я там был и помню. Никто, Петр, мать твою развеселить не мог. А как отца твоего, Петр, она увидела – грустного, невеселого, – так сразу улыбка на лице ее появилась. Улыбка странная. Ты, Петр, этого не помнишь, но ты-то, Игнат, помнишь?

Игнат. Помню, был там и помню, а ты, Петр, этого не помнишь.

Иван. А ты, Глеб, еще тогда сказал: теперь она мне еще больше нравится. Улыбка у нее появилась – и он в ответ ей улыбнулся. Отец твой улыбнулся матери твоей, Петр. Тогда еще не матери, конечно. И увидели мы – помните? – что одинаковые улыбки у них. У нее и у него. Как одна. Странные улыбки. Подошла она к нему молча. Села рядом. Так они и просидели день, ночь и день. Слова друг другу не сказали. Помнишь, Глеб?

Глеб. Я там был и помню. Помню, Игнат. Так и просидели они день, ночь и день. Родители твои, Петр. Только песня иногда звучала. Подожги-ка свой дом, подожги-ка свой дом. А она подпевала, мать твоя: подожги-ка свой дом, подожги-ка свой дом. И снова молчали долго. Ты, Петр, этого помнить не можешь.

Борис. Да, Петр, не можешь ты этого помнить. Не было тебя тогда еще.

Иван. Петр этого помнить не может, а я помню, шутил над ними: что сидите, что грустите, что молчите, как старенькие? Старенькие – так и называл их. А отец твой, Петр, в ответ на это гитару в руки брал и петь начинал сразу. Подожги-ка свой дом, подожги-ка свой дом. А мать твоя, Петр, просто смотрела молча, взгляд еще у нее такой остекленевший был – помнишь, Глеб?