Я подлая и эта новая ипостась пугает до чёртиков своим внезапным проявлением. Горло сжимает, колет грудь, словно выстрелил кто-то мелкой дробью, изуродовал душу и поди теперь разбери, как эти осколки склеить… Нереально уже.

 – Это чудо, Глеб, – оттого и задерживаю дыхание, едва нежный женский голос касается уха, вынуждая покраснеть от увиденной сцены: девушка устраивает щеку на плече незнакомца, трётся о рукав уродливой Ванькиной футболки и, жмурясь от удовольствия, шепчет:

– Новогоднее чудо. А вы наш ангел, Саша, – глядя в мои глаза с такой теплотой, что хоть в голос ори от стыда. – Может быть, отпразднуем этот праздник вместе? Если, конечно, у вас никаких планов на завтра нет.

– Действительно! Саша, – Ирина Васильевна разворачивается, заставляя меня ещё больше смутиться от внезапных объятий, обрушившихся на мои понурые плечи, и, обведя взглядом присутствующих, весело щебечет, – а почему бы и нет? Слава мог бы заехать за вами завтра с утра? Дом у нас небольшой, но свободная комната имеется.

Совсем сдурели?

– Что вы! Праздник же семейный…

– А мы теперь, можно сказать, родня. После того, что вы сделали для моего сына, наш дом – ваш дом, – она встаёт, поправляя складки свободной юбки и, коснувшись морды устроившейся рядом собаки, к Славе обращается. – Что скажешь? Сможешь завтра привезти к нам Александру?

– Легко.

Абсурд какой. Весь этот день абсурдный, нереальный… Мотаю головой и сама больше не в состоянии сидеть, и, подхватив со стола грязную посуду, к раковине ретируюсь:

– Простите, но нет. Меня родители ждать будут, брат, – который прав был в одном – я совсем сбрендила. Нет, ни тогда, когда подобрала с улицы несчастного изувеченного человека, а когда в этом человеке мужчину разглядела. – Да и приют у меня, кошки. На кого я их?

– Как знаете, – Слава, закатив глаза на недружелюбное рычание Герды, шелестит очередным конфетным фантиком, одним глотком приканчивает напиток, и, довольно хлопнув в ладоши, к родне обращается:

– Ну что? Выдвигаемся?

Конец это. Жирная точка, зафиналившая мою спасительную миссию: люди начинают суетиться, кошки насторожённо поглядывают за их возней с подоконника, Герда виляет хвостом, предвкушая внеочередную прогулку. А я плачу беззвучно. Где-то внутри себя, обливаюсь слезами, наблюдая за тем, как молчаливый сосед принимает из моих рук пакет, то ли специально, то ли невзначай задерживаясь на моих пальцах своими, как после в этот пакет вещи складывает. Шапка, оранжевый пуховик, узкие джинсы, ботинки не иначе как из самой Италии. Уйдёт сейчас и не вернётся больше…

– Можно, я Саше пару слов скажу? – оборачивается к ожидающему его семейству и с благодарностью кивает, когда без лишних вопросов они выходят в подъезд. Разве что Марина на мгновение тормозит, но, не заподозрив ничего криминального, тратит эту заминку на очередное:

– Спасибо.

Тихо в квартире. Настолько тихо, что биение наших взволнованных сердец должно быть соседям слышно… Переминаюсь с ноги на ногу, не зная, куда деть руки, обнимаю себя за плечи и не в силах ему в глаза взглянуть, пол рассматриваю. До того самого мгновения, пока не натыкаюсь затянутым слёзной пеленой взором на носки его ботинком. Натыкаюсь и голову вскидываю, задыхаясь от того, что вижу в его лице: смятение, боль, раскаяние. Морщинки в уголках чёрных глаз, глубокую складку, полоснувшую лоб, поджатые губы… Не так я себе наше прощание представляла.

Первой прихожу в себя, ловко уворачиваясь от потянувшейся к моему лицу ладони, и, шагнув в сторону, только одно слово цежу:

– Не надо.

А он ухмыляется горько, повесив голову, а те самые пальцы, что намеривались меня коснуться, в кулак сжимая:

– Знаю.

Незнакомец

Я просто знаю, что как прежде уже не будет. Даже если память вернётся полностью, воскресив каждый прожитый день с точностью до секунды, назад дороги для меня нет. Меня нет. Вместо Глеба Ковалевского – заботливого сына, младшего брата и любящего мужа – растерянный двухметровый лоб, замерший на пороге собственной спальни. Она ведь моя?

– Здесь твои родители живут, – Марина неуклюже присаживается на край кровати и разглядывает меня так пристально, словно до сих пор не верит в реальность происходящего.

А я не верю в неё… Не узнаю просто ни разумом, ни притихшим за грудиной сердцем, которое, похоже, тоже страдает амнезией. Даже снимок, красующийся на прикроватной тумбе, ничего во мне не бередит: невеста в белом, жених улыбается, за спинами зелень ухоженного парка. Вроде бы мы, а если прислушаться к собственным ощущениям – незнакомцы.

Ставлю рамку обратно, без интереса рассматривая хорошо обставленные хоромы, и, спрятав руки в карманы всё тех же спортивок, что вручила мне Саша, на пятках раскачиваюсь – неуютно.

– Глеб, – а женщина словно мысли мои читает. Вскидывает на меня обеспокоенные голубые глаза, ведёт головой, сбрасывая с лица тяжёлый завитый спиралькой локон, и, взволнованно заломив пальцы, произносит сбивчиво:

– Мы решили, что здесь тебе будет комфортнее, но, если хочешь, с утра отправимся в город. У нас квартира своя. Обычно мы там и живём, но после того… – бледнеет, шумно сглатывая вставший в горле ком, и, облизав пересохшие губы, продолжает теперь куда спокойнее. – Но после того, что с тобой случилось, твои родители меня к себе забрали. Боялись, что рожу раньше времени, а тут хоть под присмотром.