— Пожалуйста, не смейтесь, — заметил трагик. — Искусный поэт может рискнуть на все; это место в моей трагедии, пожалуй, более всех других дает мне возможность излиться звучными стихами, и я ни за что его не вычеркну, клянусь честью! Все мои произведения превосходны, — продолжал он, не смущаясь, — и надо видеть, как им аплодируют, когда я их читаю; мне приходится останавливаться чуть ли не на каждом стихе, чтобы выслушивать похвалы. Помню, однажды в Париже, я читал трагедию в доме, где каждый день к обеду собираются остроумнейшие люди и где, — не хвалясь, скажу, — меня не считают каким-то Прадоном{36}. Там присутствовала графиня Вией-Брюн, — у нее тонкий и изящный вкус, и я — ее любимый поэт. С первой же сцены она залилась горючими слезами, во время второй ей пришлось переменить носовой платок, в третьем акте она беспрерывно рыдала, в четвертом ей стало дурно, и я уже боялся, как бы при развязке она не испустила дух вместе с героем моей пьесы.

При этих словах, как ни старался автор комедий сохранить серьезность, он не выдержал и фыркнул.

— Ах, по этой черте я узнаю вашу добрую графиню, — сказал он, — эта женщина терпеть не может комедию; у нее такое отвращение к смешному, что она всегда уходит из ложи после пьесы и уезжает домой, не дождавшись дивертисмента, чтобы увезти с собой свою печаль. Трагедия — это ее страсть. Хороша ли, плоха ли пьеса — для нее это не имеет значения, но только выведите несчастных любовников и можете быть уверены, что растрогаете ее. Откровенно говоря, если бы я писал трагедии, мне хотелось бы иметь лучших ценителей, чем она.

— У меня есть и другие, — возразил трагик, — от меня в восторге тысячи знатных персон как мужчин, так и женщин…

— Я бы не доверился похвале и этих людей, — перебил его сочинитель комедий, — я бы остерегался их суждения. А знаете почему? Эти люди обычно слушают пьесу невнимательно, они увлекаются звучностью какого-нибудь стиха или нежностью чувства, и этого довольно, чтобы они начали хвалить все произведение, как бы несовершенно оно ни было. И, напротив, если они уловят несколько стихов, пошлость и грубость которых оскорбит их слух, этого достаточно, чтобы они опорочили хорошую пьесу.

— Ну, если вы находите этих судей ненадежными, то положимся на аплодисменты партера, — не унимался трагик.

— Уж не носитесь, пожалуйста, с вашим партером, — возразил другой, — он слишком неровен в своих суждениях. Партер иной раз так грубо ошибается в оценке новой пьесы, что целыми месяцами пребывает в нелепом восторге от скверного произведения. Правда, впоследствии партер разочаровывается и после блестящего успеха низводит поэта с пьедестала.

— Такая беда мне не страшна, — сказал трагик, — мои пьесы переиздают так же часто, как и играют. Другое дело — комедии, согласен: в печати сразу обнажаются их слабые стороны, ибо комедии — пустячки, ничтожный плод остроумия.

— Поосторожнее, господин трагик, поосторожнее! — перебил его другой. — Вы, кажется, начинаете забываться. Прошу говорить при мне о комедиях с большим уважением. Вы думаете, что комическую пьесу легче сочинить, чем трагедию? Бросьте это заблуждение. Рассмешить порядочных людей не легче, чем вызвать у них слезы. Знайте: остроумный сюжет из повседневной жизни так же трудно обработать, как и самый возвышенный героический.

— Ах, черт возьми! — воскликнул с усмешкой трагик. — Я в восторге, что вы придерживаетесь такого мнения. Что ж, господин Калидас, во избежание ссоры я обещаю впредь настолько же ценить ваши произведения, насколько прежде я их презирал.

— Мне наплевать на ваше презрение, господин Жиблэ, — с живостью возразил сочинитель комедий, — а в ответ на вашу дерзость я вам скажу начистоту все, что думаю о стихах, которые вы мне сейчас продекламировали: они нелепы, а мысли, хоть и взяты из Гомера, все же плоски. Ахилл говорит со своими конями, кони ему отвечают, — это несуразно, так же, как и сравнение с костром, который селяне развели на высях гор. Грабить таким образом древних писателей — значит не уважать их. У них есть дивные вещи, но нужен вкус потоньше вашего, чтобы удачно выбрать среди того, что хочешь заимствовать.

— У вас недостаточно возвышенный ум, и не вам понять красоты моей поэзии, — возразил Жиблэ. — В наказание за то, что вы осмелились критиковать меня, я не прочитаю вам продолжения!

— Я уж достаточно наказан, что выслушал начало, — отвечал Калидас. — Уж не вам бы презирать мои комедии! Знайте, что самая плохая комедия, какую я только могу написать, всегда будет выше ваших трагедий и что гораздо легче возноситься и реять в сфере возвышенных чувств, чем придумать тонкую и изящную остроту.

— Если я и не имею счастья заслужить вашу похвалу, — сказал трагик презрительно, — то у меня, слава богу, есть утешение, что при дворе обо мне судят более милостиво, и пенсия, которую соблаговолили…

— Ах, не воображайте, что ослепите меня вашими придворными пенсиями, — перебил его Калидас, — я слишком хорошо знаю, как их получают, чтобы они повысили в моих глазах достоинства ваших пьес. Повторяю, не воображайте, будто цена вам больше, чем тому, кто сочиняет комедии. И, чтобы доказать, что гораздо легче писать серьезные пьесы, я, как только возвращусь во Францию, если не добьюсь там успеха комедиями, снизойду до того, что стану писать трагедии.