К вечеру стали попадаться на дороге путники и целые поезда. Наконец-то мы вошли в обжитые более или менее земли. Лилия говорит, что теперь – надо быть ещё внимательнее и ещё больше бояться. Люди хуже и страшнее Бродяг и Тварей. Не стал спорить. Тем более не сумел бы, даже если бы было что возразить. А мне – нечего было возразить. И не хотелось – сам думаю так же. Люди – хуже Тварей!

Во все глаза смотрел на пейзажи вокруг. Деревья, кривые, больные, но – живые, клеточки полей и садов, ограждённые сложенными без раствора каменными стенами или лесополосами, сторожки пэпээсников, патруль в единой униформе, селяне, трудящиеся над своими делами. Аж душа радуется. Детишки, что гоняются друг за другом и гоняют скотину, тощих коров и прыгучих коз, брехучие тощие собаки, при виде нашего экипажа визжащие и прячущиеся за ноги хозяев. Лепота, да и только!

Потому – дни пролетали незаметно. Постоялые дворы слились в один обезличенный ночлег. Городишки – в одну обезличенную деревню. Пока не выехали к городу, сильно отличному от этих блокпостов придорожных.

Этот город был похож на город. Насыпи, стены, башни, мощёные улицы, солидные здания – символы города – Городской зал, храм, детинец, оружейная, казначейство. И огромная площадь, судя по стоящим прилавкам – рынок. И целые улицы, специализирующиеся на ремёслах, с магазинами, мастерскими и домами мастеров. В окнах выставлены комнатные растения в горшках. Правда и горшки не цветочные, а – ночные, выплёскиваются также в окна. Потому – воняет. Хотя улица устроена с ливневыми стоками. Она же – канализация.

Краснозвёздные советуют нам ехать с ними и селиться под крышей ведомственных помещений их корпорации – Гильдии наёмников. Лилия сомневается. Убедили её наёмники упоминанием близости к центру города, умения поваров Дома наёмников, их умеренными расценками и – баней, с недорогой прачкой. Хотя – только на днях мылись. Я – вообще – утром. В реке. Остальным речная вода – холодная, но мне пойдёт. И одежда моя – новая. Почти. Даже не воняет. Стирал, анадысь. Пыль дорожную только стряхнуть.

Разместились. Конюх сразу же стал конопатить мозг бедной женщине, утверждая, что коням пора менять масло и шины, и вообще у них – лошадей наших – перепробег по техобслуживанию. Как же я был горд, когда барыня наша, уперев кулачки в бока и выпятив грудь – набрав воздуха в неё – в течение десяти минут, ни разу не прервавшись, размазала конюха по навозу, аргументированно доказав, что властители Порубежья в лошадях разбираются не хуже конюхов Волчьих! Крайние минуты три она, правда, сплошь чесала по генеалогическому древу конюха, красочными эпитетами наградив каждого из его предков, через одного высказывая уверенность, с каким именно животным грешила та или иная жена.

Как по мне, переходить в споре на личности – не очень красиво, но конюх пожирал вдову Медного Властителя влюблёнными глазами. Вместе со всей обслугой этого гостиничного комплекса – всеми этими навозочистами, стряпухами, хлебопёками, прачками, мойными девками и поломойками. И наши попутчики – Краснозвёздные – с искренним восхищением любовались этим представлением. А потом – все пятеро – хлопали в ладоши, с лихим свистом.

Потому приветствовать нашу барыню прибежал сам глава Дома Гильдии, сразу огласив солидную скидку за комнаты – за право упоминать, в каком именно номере останавливалась сама вдова Медного Властителя. Конечно же в самом дорогом из имеющихся. Но из-за скидки – цена даже ниже вчерашней ночёвки.

Ну и мы с Падом – через стенку. Потому мойня отменилась. Номер был двухкомнатный. Во второй комнате, поменьше, чуланного вида, но с вытяжкой духовой, стояла каменная ванна, шустро заполняемая горячей водой мойными девками. Пад – мнётся, стреляя глазами то на меня, то на молодых, сочных, распаренных девок, так упревших таскать воду, что подолы юбок заткнули за пояс, а груди чуть из выреза платья не выпрыгивают. Понял, хоть и дурак. Вкладываю в ладонь бойца две серые монетки, оставляю его принимать водные процедуры.

Спускаюсь, в растерянности не зная, что мне делать, чем себя занять? Но решил глаза полупить – посмотреть, как люди живут. И уловил какой-то знакомый, резкий и терпкий запах. Неприятный, честно говоря, запах, но с сильным откликом где-то в глубине меня, ностальгическим. Иду, как собака поисковая, ведомый нюхом. И прихожу в помещение, где полураздетые мужики, мокрые от пота, мутузят друг друга чем ни попадя, даже палками. И чему я так обрадовался? Ума не приложу. Сам себя не понимаю.

Конечно же меня заметили. Мою гармоничную фигуру, обворожительное лицо, великолепную причёску. Простое и бесящее – глазеют. Как – кивают мне, но медленно. А-а, это такая форма поклона-приветствия!

Но меня не отпускает странное моё моральное состояние. Какой-то щемящей, ностальгирующей восторженности. Потому – пожираю глазами зал, тренажёры, спортсменов (ух, ты – слова-то какие!). Руки чуть ли не сами начинают стаскивать с меня ремни, куртку, кафтан, шарф. И вот я в одном исподнем – в нижней рубахе и подштанниках. И – замер. Потому как под этими взглядами выпал из того морального состояния ностальгии и теперь не знаю, что делать.

Что делать, что делать? Возвращаться в то же состояние сознания! Потому – закрываю глаза, дышу, растворяюсь в ритме биения собственного сердца. Тело начало двигаться. И всплыло, что это называется «разминка». Ну, разомнём. Или – разомнёмся? А-а! Не суть! Плавные, размашистые движения, похожие на медленный танец, были приятны. Только вот скованное тело, ограниченность подвижности конечностей не позволяли насладиться этим «танцем», причиняя мне довольно серьёзную боль.

Поняв, что у меня так ничего и не получается, остановился, открыл глаза. И сначала даже удивился, что на мои потуги смотрит только один человек. Но потом понял, что своим вторжением в этот зал я – чужак – привлёк внимание, потому и глазели. А начав «разминку», я был признан «своим». Соответственно, интерес пропал.

И этот, единственный, что смотрел на меня – делал это, как он пояснил, из профессионального интереса. Лекарем представился. Ведомственным. Хотя магом не был. Лишь одарённым. К Жизни, и чуть-чуть синела Вода.