— Почему ты это делаешь? — нахожу в себе силы задать измучивший до невозможности вопрос. — Прошел почти год. Просто скажи, зачем ты продолжаешь разрушать мою жизнь?

Знаю, что он прямо сейчас злится, и понятия не имею, ответит ли, но у меня сжимается сердце лишь от одной мысли, что правда прозвучит. Я жду её. Я её опасаюсь.

Бронский молчит, а потом медленно оборачивается.

— Ты, Лика, меня поражаешь, — он ухмыляется. — Врываешься, зная, что тебя тут не ждут. Задаёшь вопросы. Не находишь это как минимум невежливым?

Невежливым? Мы будем говорить об этикете в свете последних событий?

— У меня проблемы с воспитанием, — всё же произношу с вызовом. Понимаю, что, скорее всего, то, как приближалась к кабинету, было слышно за версту. Я очень уверенно направлялась сюда, разрывая стуком каблуков тишину коридора, поэтому не без сарказма добавляю: — Прости, если помешала.

— Не помешала, — снова ухмылка, — мы как раз закончили.

Подавляя что-то жгучее, подступающее к щекам, выдыхаю и стараюсь произнести спокойно, но выходит всё равно резче, чем хотелось бы:

— Мне неинтересно.

— Как скажешь.

Демид опирается на стол позади, присаживаясь, его волосы немного растрёпаны, руки в карманах брюк, небрежно расстегнутый ворот светлой рубашки оттеняет смуглую кожу, на шее замечаю помаду — ну хорошо на штанах не оставила. Глупые мысли спасают от тревожных.

— Ты не ответил.

— Я и не должен. А вот тебе, — делает он паузу и продолжает: — Советую быть с вопросами поосторожней. Можно задать не те, и не тому.

Демид даже не встает с места, не подходит, а я уже чувствую в его голосе угрозу.

— Значит, не ответишь.

— А на что ты рассчитывала, Лика? Я просил тебя держаться подальше, может, повторить, о чём мы говорили?

— Мы не говорили.

— Вот именно, — Демид теперь намеренно опускает взгляд на мою шею, ниже, это не тот, которым он только что смотрел на мои губы. Намеренно-вызывающий, намекающий на то, что он вполне способен закончить начатое в нашу прошлую встречу. — С чего ты взяла, что сейчас будем? — добавляет он пониженным тоном, возвращаясь к моим глазам.

Справедливое замечание ничуть не умаляет моей решительности.

— Надеялась, что у тебя есть принципы. И что ты к происходящему отношения не имеешь. Но, — я напрягаюсь, видя, что Бронский всё же приподнимается, — Ирина Макарова в больнице…

— Мне очень жаль, — говорит ровным голосом. — Пусть выздоравливает.

Да он издевается!

— Она попала в аварию, и не нужно делать вид, что ты не в курсе, кто это. Я видела тебя вчера, и ты звонил ей после. Ты знал, что у нас с ней намечается большой проект и решил помешать, так? Но не такой же ценой!

Я пытаюсь разглядеть во его взгляде хоть что-то: доказательство или опровержение моих слов, но это бесполезно. Демид скрывать настоящие эмоции умеет, хоть некоторые я когда-то умела распознавать. А может быть, это была его большая игра? Впустить меня на свою территорию, сделать всё, чтобы я открылась ему. Доверилась.

Бронский качает головой, снова игнорируя мои вопросы:

— У тебя обострённое чувство справедливости, Лика. Вот скажи, почему тебе всегда нужно докопаться до истоков?

— Потому что страдают близкие мне люди. Невиновные.

— Если так беспокоишься, взяла бы этих невиновных и уехала подальше, — снова возвращается к своим рекомендациям. Он так просто об этом говорит, словно это нечто обыденное. — Поверь мне, это многим облегчило бы жизнь. — Он делает паузу, вдруг меняясь в лице. — Просто поверь мне, ты же умеешь.

Я отгоняю его намеки, не время предаваться воспоминаниям.

— Но так не должно быть, Демид. Глеба избили! Ему угрожали! Это по-твоему нормально?

Бронский лишь губы в улыбке растягивает, хотя я и замечаю, что он буквально дёргается при упоминании Астахова. Любить его Демиду не за что, поэтому нет ничего удивительного, что в его интонации появляются ноты злорадства:

— Не думала, что твой любовник это заслужил?

— Никто не заслуживает подобного. Ни я, ни те, кто меня окружает. Не хочешь говорить… — останавливаюсь, тяжело дыша, Бронский прищуривается, угрожать ему не самая лучшая идея, да у меня и рычагов нет. Но я очень надеюсь на правосудие — какие бы чувства у меня не были к этому человеку, страдают невиновные люди.