– А как... мама?
– запнувшись, спросил папа.

– Спасибо. Хорошо.
– Саша сама сейчас же почувствовала всю неловкость этого своего "спасибо", но оно уже выскочило, ничего не поделать.

Папа пытливо посмотрел ей в лицо и настойчиво повторил:

– Нет, - ты скажи... Она здорова?

– Здорова. Правда!..
– серьезно кивнула Саша и тут же увидела, что обе папины девочки-двойняшки, тихонько повизгивая от радости, делают ей знаки, просунув одинаковые мордочки между колышков забора.

– Ты их люби, - как-то виновато и торопливо попросил папа.
– Они кроткие. И любят тебя.

Едва она переступила порог калитки, обе девочки так и вцепились в нее с двух сторон, уговаривая куда-то с ними поскорее идти, но папа тихонько попросил, чтобы она сначала пошла поздороваться с Софьей Филипповной.

Софья Филипповна, приветливо улыбаясь, вышла навстречу Саше на веранду, где стоял не убранный после завтрака стол. От цветных стекол скатерть была вся в разноцветных пятнах, баранки были фиолетовые, шпроты зеленоватые, а масло бело-красное. Саше очень правилась эта веранда. Софья Филипповна ей тоже немножко нравилась. Она разговаривала с Сашей, как со взрослой, вежливо и внимательно угощала ее, как гостью.

Она стала упрашивать Сашу выпить кофе и позавтракать. Саше пришлось несколько раз повторить, прижимая для убедительности руки к груди: "Ой, честное слово, я не к силах сейчас ни пить, ни есть", как это очень хорошо умела делать в таких случаях одна мамина знакомая, славившаяся стеснительной вежливостью и волчьим аппетитом.

Софья Филипповна наконец отступилась, но видно было, что это ее немножко расстроило и смутило. Она даже чуточку покраснела. Саша опять почувствовала, что она могла бы ей даже очень нравиться, эта рослая женщина с хорошеньким личиком и как-то очень умело и нарочно спутанными короткими волосами. Но сейчас же ей стало нехорошо от этой мысли, точно все доброе, что у нее могло появиться к Софье Филипповне, было предательством по отношению к маме.

Они немного поговорили, как две взрослые знакомые, но, как всегда, разговор шел с трудом: все время приходилось помнить, что о многом говорить нельзя, многого нельзя касаться. Как в игре, где можешь болтать о чем угодно, отвечать на все вопросы, только "да" и "нет" не говорить, "красное" и "черное" не называть и потому все время только и думаешь, что о "красном" и "черном"... Обе почувствовали облегчение, когда, не вытерпев ожидания, на веранду заглянули папины девочки и увели Сашу в сад.

Наконец-то ей удалось освободиться от своего пальто, и она сразу почувствовала себя хорошенькой и легкой.

Девочки, с которыми она чувствовала себя взрослой, снисходительно занимающейся с малышами, были действительно какие-то кроткие, доверчивые и незлобивые. И удивительно неумелые, даже для своего возраста, на всякие развлечения и игры.

В саду были хорошо устроенные качели, но даже качаться сами они не умели и так пугливо и благодарно стали веселиться, когда Саша их немного раскачала, что ей совестно стало их бросить одних.

Они повели показать то место, где был похоронен мертвый воробей, потом привели под дерево, где пытались построить шалашик, но у них ничего не получилось, и наконец, ужасаясь, запугивая Сашу и пугаясь при этом сами, издали показали ей самое страшное место сада, где бегала на проволоке громадная собака Мамай.

Черномордый, с лоснящейся темной полосой на спине, Мамай, едва увидев их, натянул цепь и залаял, хрипя и поднимаясь на задние лапы.

Девочки издали кричали на него: "Мамайка, не смей!" - и пятились, вскрикивая, когда он дергал цепь.

Саша, опасливо приглядываясь, подошла к собаке, ласково что-то приговаривая. Мамай, возбужденно приплясывая на месте, тянулся к ней, тяжело дыша и перестав лаять. Саша протянула руку, и он, ласково прижав торчащие уши, нырнул под нее головой. Тогда Саша шагнула еще вперед, и он, толкая ее носом в колени, обрадованно, неистово стал ласкаться.

Саша держала его за передние лапы, а он неуклюже топтался на задних и держал Сашу за платье, чтобы не отпустить от себя.

Обмершие со страху девочки заливались счастливым смехом, восторгаясь тем, что Мамай, которого они обходили издали, перед которым трепетали и даже почти ненавидели, вдруг пляшет, вывалив длинный язык из зубастой пасти, и ласкается к этой удивительной, бесстрашной Саше.

По Сашиной команде они побежали за сахаром и притащили, держа с двух сторон за ручки, целую сахарницу и расхрабрились до того, что сами стали подкидывать кусочки собаке. Мамай хватал брошенный ему сахар и сейчас же ронял его обратно на землю, боясь пропустить хоть одну счастливую минуту, когда он дорвался наконец до человеческой ласки, общения с людьми, к которым он так неутомимо и преданно рвался, отчаянно, призывно лая на своей цепи...

На прощанье, высыпав весь сахар под нос Мамаю, девочки побежали прятать сахарницу обратно в буфет, и тут как раз всех позвали к обеду.