Бабушка, как-то умевшая за всем уследить, успевала улыбнуться, обернувшись к Леокадии, чтоб ее не обидеть, и сразу же заметила слабенького пьянчужку, который из деликатности ушмыгнул из дома в первый момент встречи, а теперь несмело снова заглядывал, высовывая свою лохматую, нестриженую голову из двери.

– Входи, Яша, входи...
– как могла громко проговорила она, но голоса ее в шуме не было слышно, и она поманила его рукой.

– Мы уже знакомы, - сказал Яша и присел с краешку к соседкам, улыбаясь и не глядя на бутылки.

Все выпили по рюмке и по другой, разговор пошел вразброд, а Квашнин, наклоняясь к самому уху Варвары Антоновны, говорил:

– Мама, ты только скажи, чего тебе не хватает. Или чего тебе хочется, и все будет сделано. Ты ничего не бойся, говори, мама.

С другого бока Леокадия, раскрасневшись, умоляла:

– Поедемте с нами, мама! Будем жить вместе! Вы даже представить себе не можете, какой у меня от души камень отвалился, что я вас вижу! Я просто пьяная от радости!

Бабушка тихонько смеялась и кивала Леокадии:

– Я знаю, ты добрая... Ну, я тут на своем месте. А в виде чего я там стану у вас торчать! Под ногами мешаться!

– Все сделаем, мама!
– требовал ответа Квашнин.
– Ты только скажи! Все!

Пожилая соседка смело вмешалась:

– Ну, что ж молчать-то! Ты говори, Варвара Антоновна!

Бабушка смущенно отмахивалась, невнятно отнекивалась.

Вторая, спокойная соседка серьезно сказала:

– Обязательно нужно заборчик подправить! Что уж стесняться сыну родному сказать!

– Будет новый забор!
– твердо сказал Квашнин.

Бабушка даже отшатнулась:

– Как это новый?.. Ведь это - посмешище! Вдруг мой дворец новым забором огораживать. Люди скажут: сбесилась, некуда хороший материал девать, - и верно скажут.

– Конечно, зачем новый?
– сказала спокойная соседка.
– Подправить надо, уж это обязательно. Ну, председатель, гад, ни за что материалу не даст.

– Какой-то старушке забор? Да ему до этого забора, как мне до Ньюфаундленда!
– с полной убежденностью поддержала самая молодая.

– Не даст? Ну, это мы еще увидим. Я сам с ним поговорю!
– сказал Квашнин.

– Ой, не трогай его, только не трогай, не хочу я этого!
– всполошилась бабушка.

– Да я по-хорошему! Вот сейчас мы его сюда пригласим, за стол посадим, выпьем с ним и познакомимся. И он пойдет навстречу.

– Это верно, - как-то странно усмехнулась спокойная соседка и поджала губы.

Все посмотрели на бабушку.

– Ты этого даже не думай, Лариоша, никогда я его к себе в дом не позову.
– Было удивительно в таком слабом, ласковом голоске расслышать такую полную непреклонность.

Квашнин встревоженно наклонился к матери:

– Мама, может, он тебя обидел? Ты только скажи, мама!

Бабушка, прежде чем засмеяться, подняла руку, чтоб прикрыть свои улыбающийся беззубый рот, засмеялась и беззаботно отмахнулась:

– Ничем не обидел. Ну просто такой он человек, что я не от обиды... а вполне бескорыстно его презираю. Угощать? Ну, не дождется, нет...

– Хорошо, хорошо... А как же нам с забором поступить? Выход-то какой-нибудь есть?

– Ах, зачем вы про этот забор завели?
– Бабушка страдальчески поморщилась.
– Кушайте, пейте, Митя... Митенька! Что же ты соседям не наливаешь? Кушайте, пейте все на здоровьечко! Владечке своей налей.

Заметив, что все притихли и слушают, она продолжала своим слабым и радостным голосом:

– Ах, как я это люблю, чтобы мужчины в праздник выпили! Ну, что это за мужик, если повеселиться не умеет... Мы с мужем молодые были... Да, господи, я сама два раза пьяная была!
– Бабушка затряслась от тихого смеха, отворачиваясь и прикрывая кончиками пальцев губы.
– Право, была!.. На сеновал залезла, носом в сено! И заснула... Кушайте, кушайте, Яша, ты выпей, это ничего, только закусывай!

Все близкие, конечно, знали историю о том, как однажды бабушка заснула на сеновале, а другой раз - у крестной поперек кровати, ее до сих пор можно было развеселить, напомнив об этих историях.

Ларион Васильевич вдруг встал с рюмкой в поднятой руке и растроганно провозгласил:

– Мама!.. Дорогие гости!.. Мама у меня - простая крестьянка! Мама, я горжусь!
– Он хватил рюмку, сел и чмокнул Варвару Антоновну в щеку.

На другом конце стола Митя, сидя рядом с Владей и ее подругой, которую звали Надя, в тон отцу бубнил, уткнувшись носом в тарелку: