Шрифт:
Тебя и родных
Постигнет рок
Коль мясо с небес —
Делай пирог
За годом год
Погугли, серьезно.
— народная баллада
Глава 29
Я захожу в «Юлиус и Этель». Ровно в девять. Вот мой хребет во всей красе, и это я сейчас не о своем рудиментарном хвосте. Окидываю бар взглядом. Цай нет. Есть два свободных места. Одно я занимаю сам, на второе кладу пальто. Когда кто-то входит в бар, не оборачиваюсь. Для этого приходится собрать всю волю в кулак. Заказываю чистый ржаной «Краун Роял». Мне не нравится, но если Цай увидит, как я пью свой любимый сильно разбавленный «Кейп-коддер», то, боюсь, она неправильно поймет.
— Это для меня? — говорит она, положив руку на накрытый стул.
— Да! — говорю я, убираю пальто и по какой-то причине кладу себе на колени вместо того, чтобы повесить на спинку стула. По какой-то причине? По очевидной.
Она садится, и бармен возникает раньше, чем она успевает поднять взгляд.
— Двадцатилетний «Миктерс», чистый, — говорит она.
Он улыбается, кивает и исчезает под барной стойкой. Она поворачивается ко мне.
— Итак, ты проследил за мной до дома, а потом на следующее утро — до работы. Это точное описание твоей шпионской деятельности?
Я киваю. Бармен возвращается с ее напитком, и, похоже, это какой-то виски или как минимум что-то цвета виски.
— Зачем? — спрашивает она.
Я знаю, что обязан ответить.
— Ты мне нравилась. Ты мне нравишься.
— Думаешь, это нормально — преследовать женщин?
— Знаю, что ненормально.
— И тем не менее.
— Прости. У меня сейчас в жизни полно проблем. Я потерял работу и квартиру. Я потерял важный художественный и исторический документ. Я потерял свою девушку, Келлиту Смит, которая была афроамериканкой. Я потерял смысл жизни. Я гордый обладатель зияющей дыры в душе.
— И еще ты бородатый.
— Ага. Я могу сбрить.
— Ты меня совершенно не привлекаешь, — говорит она.
— Я бы удивился, если бы привлекал.
— Ты старый, — говорит она.
— Да.
— И даже если бы не был старым, могу представить тебя моложе. Так что даже тогда — нет.
— Я понимаю.
— И потом еще эта твоя особенность характера, — говорит она, неопределенно взмахнув рукой.
Это больно.
— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.
— Ты причудливое сочетание холуя и пустозвона.
Я делаю глоток, чтобы взять себя в руки.
— Ты когда-нибудь слышала о мясном дожде в Кентукки в 1876 году?
— «Ты когда-нибудь слышала о мясном душе в Кентукки в 1876 году?» — передразнивает она женоподобным голосом.
Я смотрю на свой стакан. Понятия не имею, как продолжать разговор после такого.
— Почему ты согласилась встретиться? — спрашиваю я наконец.
— Я видела, что ты смотришь на меня там, у гипнотизера. Думаешь, я идиотка? Я знала, что ты шел за мной к «Мэку». Я видела тебя в прачечной. Господи, режим «стелс» — это вообще не твое.
— А. Хорошо.
— Ты не первый жалкий мужчина, одержимый мной. Только сегодня я видела примерно одиннадцать жалких мужчин, которые смотрели на меня и делали вид, что не смотрят. Если тебе интересно, это не так уж сложно заметить.
— Ты с каждым из нас выпиваешь?
— Нет. В том-то и дело. Тебя я ненавижу. Тех других я просто вроде как не замечаю. Но ты другой. Тебя я прям презираю. Мурашки по коже, стоит только о тебе вспомнить, не говоря уже о том, чтобы увидеть. Мне нравится думать о твоих страданиях и еще нравится думать, что я их умножаю. И для меня очевидно, что ты согласишься на все, что бы я ни предложила.
Я ничего не отвечаю. Не смотрю на нее. Не знаю, что делать.
— Так ведь?
— Так, — говорю я.
И затем, к моему великому унижению, я начинаю плакать. Не знаю почему, но навзрыд. С носа свисают сопли.
— Твою мать, — говорит она, надевает пальто и уходит.
Бармен оставляет счет. Ее шот виски стоит 145 долларов. Я думаю о Цай по дороге домой. Делаю крюк в тридцать кварталов, чтобы пройти мимо ее дома. Я смотрю на свет в окнах ее квартиры. Смогу ли увидеть ее хоть на секунду? Я сбит с толку. Мне так повезло, что она желает мне страданий. Мне так повезло, что я не из тех бессчетных мужчин, чьи страдания ей неинтересны. Член натягивает штаны. Я прихожу домой и проверяю, нет ли от нее писем. Ничего. Поэтому я сам ей пишу. Я унижаюсь, рассказывая о своей фантазии насчет распылителя с джинном, который превращает меня в обслугу, куда бы она ни шла. Отправляю письмо. Меня вот-вот вырвет.