— Я не сплю по-настоящему, как люди, — говорит он, — но могу переключиться в спящий режим. Для сбережения заряда.

— А можешь сам переодеться в пижаму?

— Конечно.

Я бросаю ему чистую президентскую пижаму Транка и достаю из-под подушки свою. Она золотая.

— Ночевка! Прямо как в детстве, — говорю я.

Мы оба хлопаем в ладоши, потом берем друг друга под локти и танцуем по-народному. Не знаю, как там это называется.

Когда ложусь в кровать, держусь от него подальше. Я не гей. Но его аниматронное тело теплое, так что тут уютно. Нервничая, кладу ему руку на бедро. Он что, сейчас вздрогнул? Не уверен. Думаю, что вздрогнул, но планирую действовать потихоньку. Даже сам не знаю, чего я хочу. Я не гей. Но и он не мужик, да? Он робот. А во-вторых, он робот-я, так что… в том, чтобы трогать себя, ничего гейского нет. Это все знают. А он еще и теплый — просто великолепно, потому что по ночам мне холодно. Короче, просто оставляю руку и засыпаю.

Снится, что за мной гонятся. За мной, но не за мной. Понимаете? Темно. Не знаю, кто гонится, но при этом знаю. Представляю, кто это, но не могу осмыслить до конца. Но это что-то большое. Самый большой монстр, что видели люди, я вас заверяю. И я бегу по ферме или еще где-то. По полям с кукурузой и что там еще растят на фермах. Мне говорят, кукурузу. Фермеры прекрасные. Преданные патриотичные американцы. Самые лучшие. Я бегу через кукурузу или что там — может, пшеницу, может, бобы. Но вроде кукуруза. И слышу, как эта штуковина следует за мной, хрустит кукурузой. Хрусть! Хрусть! Теперь я маленький, размером с мизинчик, и убегаю. Далеко не убежать, потому что я маленький. Как в том фильме, где задрот уменьшил детей. И монстр подбирается. Я ищу, где спрятаться. В земле маленькая дырка — как канализационный люк, но в земле. Запрыгиваю. Монстр пробегает сверху, по дороге сбрасывая на меня землю. Я жду, пока его шаги затихнут, и пытаюсь выбраться, но не могу. То и дело съезжаю и все больше и больше сам себя зарываю. Я устал и присаживаюсь ненадолго отдохнуть. Потом опять пробую, но не могу поднять ноги. Опускаю глаза и вижу, что ноги — корни и они вросли в землю. Паникую. Дергаюсь и дергаюсь. Потом я начинаю вылетать из ямы. Нет, не вылетать: ноги все еще корни. Я расту. Голова высовывается из-под земли и продолжает подниматься. Я смотрю вниз и вижу, что я — стебель кукурузы, ну или там пшеницы, или бобов. Руки у меня — листья, и их с десяток. Как бы развеваются на ветру. Не могу их контролировать. Слышу, как возвращается монстр, хрустя стеблями под ногами. Пытаюсь бежать. Но не могу. Он все ближе. Вижу в тенях махину, узнаю в нем…

…я отчаянно вырываюсь из брейнио. Переключатель на шее щелкает, как предохранитель, и я снова с Аббитой.

— Еще не конец, — говорит она. — И не близко. Возвращайся.

— Я больше не могу. Мне не нравится в этой голове.

— Если хочешь, чтобы я вернулась в твои сны, придется пережить весь брейнио до конца. Если нет, я навещу сны какого-нибудь другого новеллизатора. Может, мне напишет новеллизацию Барбосае.

— Хорошая попытка, — говорю я. — Но Барбосае умер. Я проверял.

— Ты тоже. В мое время ты давно умер. Мне просто надо заскочить немного подальше в прошлое, чтобы застать Барбосае живым.

— Нет. Не надо. Я вернусь. Не хочу, чтобы ты покидала мои сны. Без тебя у меня ничего нет.

— Вот именно.

Она тянется к выключателю.

— Погоди! — говорю я.

Рука задерживается у шеи.

— Я не понимаю интонации произведения. Если я буду это писать, надо понимать, чего ты хочешь. В смысле это комедия? Робот-Трамп и все такое?

— Во-первых, он Транк.

— Транк.

— Во-вторых, уверена, интонация станет очевидной, когда ты продолжишь погружаться в лабиринт множества персонажей истории. В-третьих, у тебя нет исторической перспективы, чтобы разобраться во всей полноте, поскольку в твоей временной ветке описанные события еще не произошли. Но отвечая на твой вопрос в самом упрощенном варианте — нет, это не комедия. Это кошмар, от которого мир так и не очнется. Я до сих пор в нем. В мое время нет комедии. Комедию объявили вне закона за жестокость и пренебрежение чужими чувствами. Мы не смеемся над другими людьми, даже над Транком.

— Но он у тебя спит со своей роботизированной версией.

— Даже к этому мы относимся как к печальному, но все же совершенно правдивому историческому событию, со всем подобающим состраданием.

— Так, погоди, хочешь сказать, что «Дисней» правда подарит Трампу — Транку — робота-Транка? В реальности?

— Да, в этой временной ветке, лишь одной из бесконечного числа временных веток. Об этом гласят исторические источники — те, какие есть.

— Те, какие есть?

— Многое погибло во время Великого пожара.

— Можно поподробнее?

— Я и так сказала слишком много. Продолжим?

Я киваю. Аббита тянется к переключателю.

И как только реально огромная пасть монстра готовится в меня вцепиться, я просыпаюсь. Тяжело дышу. Целую минуту не знаю, где я, но узнаю золотые шторы, золотую простыню, золотое изголовье, золотой пол, золотистого ретривера, золотую рыбку, подписанную фотографию Голди Хоун. Я в целости и сохранности в жилье Транка. Не знаю в каком. Но… а, в золотом президентском люксе королевского дворца Транка в Белом доме. Лежу в обнимку с моей куклой-Транком. Он оборачивается ко мне.

— Плохой сон, мистер Мужик?

— Очень плохой. Снова про кукурузу. Или пшеницу. Снится все время. За мной гонится какой-то монстр.

— Ну, это всего лишь сон, — говорит он. — Всё в порядке.

Хорошо, когда утешают. Хорошо, когда обо мне кто-то заботится, реально заботится, и не потому, что я такой богатый, такой могущественный и такой очаровательный и мужественный, но потому, что видит настоящего меня. Меня, Дональда Дж. Транка.

— Спасибо, — говорю я.

Мы целуемся. Не знаю, как это случилось. Я не гей. Но он — это я, и это настоящий подарок. Он меня понимает. Такое облегчение. Быть президентом Соединенных Штатов очень одиноко. Этого никто не знает. К кому обратиться за утешением? Надо принимать столько решений. Всё на тебе, и поговорить не с кем, потому что люди предают. Все хотят тебя уничтожить. Они завидуют. Они хотят то, что есть у тебя. Приходится быть настороже. Никому не верь, вот моя философия, и она сослужила мне хорошую службу. Я стал очень богат, богаче грез (никогда не понимал это выражение). Я стал президентом Соединенных Штатов. Я трахнул сотни прекрасных женщин — столько, что вы не поверите, если я скажу. Я вырастил трех прекрасных детей. Хотя нет, четырех. Хотя нет, пятерых. Но можно ли им доверять? Вспоминаю «Короля Лира» от Уильяма Шекспира, и хоть пьесу я не читал, зато видел рэп-версию «Дяденька, дай мне яйцо»[124] от Лин-Мануэля Миранды в Бедминстерском театре. Причем дирижировал сам Миранда, между прочим, — хоть он и ведет себя так, будто меня ненавидит, хоть билет и стоил больше двух тысяч долларов. Так что я знаю, что там с Лиром. Никому нельзя доверять, когда ты король. Или президент — это то же самое, что и король. Все пытаются отнять твое королевство — твое президентство. Я зачитываю рэп из мюзикла: