— Разобьют, едва мы войдём в княжество, — погладил угольные усы Сыгнак.

Тамир поднял чару, намочил язык хлебным квасом.

— Не бухти, Сыгнак, видишь знак добрый — в запазухе у самого Тенгри, — оборвал его Аепа. — Им сейчас не резон наживать больше врагов, сам видел, какая тьма творится на Переволоке.

Ярко припомнил Тамир недавнюю сечу — самую кровавую, пожалуй, из всех. Многие, кто переправлялся через реку, так и остались, пробитые стрелами, окрашивая воды великого Итиля. Там Тамир приобрёл много добра, да и потерял немало.

— Мир с князем полянским как ни поверни, а нужен, — Тамир прищурился на дым, — много выгоды в том, коли два племени плечом к плечу встанут, силы объединят, против врага стеной несокрушимой пойдём. Ко всему зима приближается, своих припасов из-за творящегося кровопролития не так много соберём. И коль скоро будет продолжаться такое… — Тамир смолк, оглядел, задумавшихся каждый о своём мужей, а рядом всё громче рокотали бубны, всё зычней гремели голоса воинов, собравшихся вокруг боровшихся противников, что мяли друг другу бока, пока один из них не ляжет на лопатки. — Ну а если князь что злое против задумал и станет чинить — не умру, пока не отсеку ему руки, пусть слышит мои слова Тенгри-хан.

Мужи замолкли, нисколько не сомневаясь в словах кагана Тамира. Каждый из них знал, что данное им обещание будет сдержанно.

А после много разговоров и споров было, много крепкой браги лилось в этот вечер, много Тамир выпил, да всё не мог до конца тиски разжать: всё же в землях чуждых он словно арканом задушен — нет простора, в любой миг всё ждал подвоха. Но всё было спокойно кругом, далеко по берегу уносились в вечернюю глушь обрывки и смех грубой хазарской речи. Всё жарче полыхали костры, душной становилась ночь, и яростней обрывались голоса. Кровь горячими толчками ударяла в виски так, что слишком лёгкой становилась голова, разгорячая мышцы и разум. И лучше остановиться — на оплошность Тамир не имел права, столько людей под его крылом.

Хазарич поднялся со шкур, оставляя пиршество, что продлиться ещё до самого утра во славу и усладу богов, обвёл взором становище раскинувшееся, доходившее почти до самого русла. Откинув полог, вошёл в освещённый одним пламенником майхан, распоясался, стягивая липший к спине кафтан. И хоть был пьян, а услышал тихое шевеление сбоку, тень лёгкая скользнула к нему. А после горячие женские руки легли на плечи.

– ----------------------------

[1] Майхан — монг. палатка.

[2] Хавар — монг. весна.

[3] Полынянка — горькая настойка на полыни.

Глава 13

Запах трав и цветов полевых обволок Тамира, разлился сладостью по горлу, опускаясь в грудь знакомой тяжестью, проник в самую кровь, взбудоражив так, что закаменела плоть, отзываясь на лёгкие, горячие прикосновения полянки. Она прильнула к нему телом своим, дрожала вся. Горячее дыхание опалило спину меж лопаток, а следом влажные губы оставили след на коже, пуская к животу жаркую тугую волну. Тамир, сжав зубы, развернулся резко, перехватив девушку, притянул к себе так стремительно, что она и не поняла, как оказалась в его плену. Прижалась мягкой грудью с твёрдыми вершинками, задрожала сильнее. Глаза не напуганные: давно в них угас тот испуг животный, когда Тамир перехватил её у кангаров, что везли на торг вместе с остальным награбленным добром. А после он не выпускал её из своего майхана, сминая белые крупные бёдра, брал горячо и жадно каждый раз. До сих пор не знает имени её, да ему и не нужно — что нужно, он брал. И сейчас особо остро хотел погрузиться в упругое влажное лоно, врываться и владеть.

Тамир сжал тугие жаркие под льняной рубахой бёдра, пронёс её до выстеленного ложа, смотря в серо-голубые, как почти у всех полянок, глаза, в которых чуть подрагивал росами блеск, да всё же будто заволокло их тяжёлым туманом, утягивая Тамира в пропасть. Полянка всхлипнула глухо, когда он, собирав в горсти блестящие огненные, словно языки пламени, пряди, ворвался в неё, задвигался резкими толчками, вбиваясь в податливое тело, сжимавшего его изнутри тугим захватом. А поймав её полные губы, сладкие, как мёд, распалился ещё больше, выбивая из неё стоны толчками, такими резкими, твёрдыми, что полная грудь с красными, как маки, тугими вершинками всколыхивалась, привлекая Тамира накрыть их ртом...

***

И когда он проснулся, в приоткрытый полог струился щедрый свет — уже в самом разгаре утро. Прислушался, но в становище тишина стояла — после гульбища то дело обычное, отдых каждый заслужил. Тамир приподнялся выйти из тесного укрытия, пропахшего солью пота и жара, тревожа рядом спавшую полянку, вспомнив, что брал её всю ночь. Волосы полянки мягким блестящим ковылём разметались по постели, тело молочное в сумраке майхана чуть светилось тускло, вызывая в Тамире новую волну жара, что опустилась в напряжённую после пробуждения плоть.

Она потянулась к нему, обхватывая ладонью его шею, положила лениво подбородок на плечо, сонно смотря на Тамира из-под тяжёлых чуть подгоревших от беспощадного степного солнца ресниц. И чем ему нравилось с ней — то загадка, их женщины ничуть не хуже, а в чём-то даже и лучше: крепкие, выносливые, и бёдра крутые, за которые только ухватиться, и жарче они в постели как угли — в руках не удержать, обожжёшься. Но уже не одну он успел распробовать полянку, как появилась эта лисица в его кочевье, а всё равно каждый раз чужачка оказывается рядом с ним.