– Капитан, - снова раздался под потолком голос компьютера, на этот раз вкрадчивый и приятный, - есть связь.

Когда Виктор Иванович вошел в главный пост, на экране над пультом уже плавало в нечетком размытом изображении лицо адмирала Стейта.

– В чем дело? Что у тебя стряслось? Члеки?

– Нет, вокруг все чисто, я просто хотел поговорить с вами. Последнее время у меня появились неприятные ощущения.

– Выкладывай!

– Я тут все время один. Вы знаете, одну ночь в месяц на корабле, остальные внизу. С некоторых пор мне начало казаться, что все, происходящее со мной в связи с Глобом, - плод моего воображения, галлюцинация. Корабль, мои обязанности патрульного исследователя, члеки, даже вы. Я вот сейчас сижу у пульта, вижу вас, но полной уверенности, что это реальность, - нет.

Стейт вздохнул после недолгого молчания:

– Это бывает. Ты ведь родом оттуда, с Земли?

Полищук кивнул.

– Кажется, это тебя еще ребенком нашла наша экспедиция в вымершей деревне?

– Меня.

– Я всегда был против аборигенов-патрульных. Мы не знаем, как на самом деле человек связан со своей природой и что может выкинуть его психика. Но в Управлении столько развелось молодых умников, обходятся без моих советов.

– Как же мне быть?

– Не знаю. Отозвать тебя в центр в ближайшие год-два не смогу. Попробуй верить в нас.

– Как это?

– Ну как у тебя на планете верят в Бога. Верь, что мы существуем, что мы помним о тебе и любим тебя. На что тебе еще опереться в твоем положении? Верь в то, что у тебя есть другая жизнь, совсем другая. И она не твоя галлюцинация.

Полищук долго смотрел на погасший экран, словно хотел увидеть на нем что-то еще, что-то очень важное.

Утром он проснулся с чугунной головой и застонал, стиснув зубы.

"Опять, опять эти кошмарные в своих подробностях видения. Опять корабль, опять Глоб. И что я наплел этому адмиралу, то есть самому себе, конечно! Стыд какой! Ребенком нашли! Сирота! Мои родители до сих пор живы и здоровы".

С трудом поднявшись, он поплелся разжигать печь. Строгая полено на растопку, ворчал вслух:

– Когда же кончатся эти странные провалы? Может, мне все врачу рассказать? Но опасно, могут не понять, объявят сумасшедшим.

В гимназию Полищук не пошел, сказавшись больным. Он действительно чувствовал себя разбитым. Провалявшись в постели до вечера, все-таки решился встать и сходить к адвокату Зернову. Их связывала многолетняя дружба, адвокат был умным, начитанным человеком, учился в Петербурге. Правда, Виктор Иванович не злоупотреблял встречами, в гости ходил редко и каждый раз получал от споров с Зерновым большое удовольствие.

Когда он вошел, Зернов играл в шашки с хозяйским сыном, прихлебывая крепкий, кирпичного цвета чай.

– А! Пропащая душа явилась! Совсем забыл старого друга, - закричал Зернов, вставая из-за стола и решительно отодвигая доску. Потом разглядел запавшие глаза, необычную бледность Виктора Ивановича и заволновался:

– Ты что, нездоров? Что-нибудь случилось?

– Пустяки, - махнул рукой Полищук, - просто не спал всю ночь, много работы.

– Роман писал? Когда же, наконец, почитаешь?

– Какое там! Отчеты замучили, в обществе неразбериха.

– Жаль, что роман забросил, - Зернов пододвинул ему стакан и снял чайник с самовара, - хотя общество твое тоже хорошее дело.

Они пили чай. Зернов все смотрел изучающе на Виктора Ивановича, потом заметил:

– Какая-то в тебе угрюмость появилась. Что-то тревожит?

– Зима наступает. Как только вокруг задует, завоет - жизнь начинает казаться мне бессмысленной. Вот подумал сейчас: пройдет 30 - 40 лет, мы умрем, от нас ничего не останется, а снег, мороз, метель пребудут вечно на этом куске земли.

– Дела остаются.

– Дела наши мизерны. Гораздо серьезнее наши мысли, наши надежды, наша тоска по другой жизни - но и это только пар от дыхания, исчезающий бесследно вместе с нами.

– А бессмертие души?
– рассеянно улыбнулся Зернов.
– Отрицаешь?

– Нет, почему? Вот у манси душа после смерти превращается в водяного жучка и живет себе. Наверное, и у нас так, чем мы лучше?

– Это тебе веры не хватает.

– Опять веры, - вздрогнул Полищук, - во что веры?

– В себя, конечно. В то, что ты действительно существуешь, и, следовательно, не только твои дела, но и твои мысли, твое воображение, твоя тоска являются такой же необходимой стихией, как молния или ураган, как солнечный свет. Без них мир был бы другим - беднее и проще.

– Не верится.

– Плохо, что не верится. Без этой веры человек не существует, а просто пребывает, как водяной жучок.

Полищук встал:

– Ты неисправимый романтик, Зернов. По-моему, все это самообман. Пойду я, дел много.

– Постой, чудак, ты же только пришел. Посиди еще, выпьем чаю как следует, у меня баранки есть, сейчас принесу.

– Нет, спасибо. Надо идти, работать надо. Работать и работать - в этом мое единственное спасение, да и твое, наверное, тоже.

И Виктор Иванович погрузился в работу с головой - уроки в гимназии, уроки на дому, работа в обществе, участие в переписи населения, когда он неделями пропадал в самых глухих уголках губернии, переписывая угрюмых кержаков или полудикие семейства оленеводов.