– Не понял.

– Сегодня одним, затем другим, если, говорит, во мне много разных людей, которых можно осуществить, тогда как?

Палец сильнее уткнулся в живот. Щербаков отстранился, разговор этот затягивал, что-то неприятное, даже опасное было в нем.

– Вы не вернетесь туда, к столу?
– спросил Щербаков.

Челюкин посмотрел на него, понимающе усмехнулся.

– Да-да, вы идите.

От приставленного пальца внизу под ложечкой остался сосущий холодок. Проклятый вопрос этого толстяка словно затягивал в водоворот. В самом деле, мог бы он, Щербаков, автор уже отмеченной дипломной работы и трех спектаклей, мог бы он... начать подписывать вместо Щербакова... Даже передергивало от любой чужой фамилии.

Челюкин дожевал грибок, спросил:

– Вы ничего не заметили в этих картинах?

– С какой стати я буду менять свою подпись, - сказал Щербаков.
– Нет уж, извините. Искать себя - это я понимаю. Но - себя. Быть верным себе.

– Вы посмотрите внимательно, - продолжал Челюкин, не слушая его. Откуда свет и куда падают тени. Нелепица. Он давно искал...

Щербаков нетерпеливо дернул плечом.

– Все это известно, лучше скажите - что ему дало это? Сменил он фамилию - и что?

– Вот вы чем все проверяете.
– Челюкин покивал облезлой своей головой.
– Результатом. Что с этого можно иметь. Главная нонешняя идея жизни. А ничего.
– Он театрально поклонился, развел руками.
– Одни потери. Не устраивает?

– Но для чего, для чего?
– все более возбуждаясь, крикнул Щербаков.

– Мистификация это. Одурачить хотел.
– Челюкин говорил быстро, тихо, поглядывая куда-то вверх.
– Если бы он не умер, получилось бы два больших художника. Не успел достигнуть до второго. А то представляете себе, какой бы вышел скандал? Два классика.
– Челюкин хихикнул.
– Две улицы... На самом деле все не так. Оброс он заученностью. Талант стал техникой. Надоел сам себе. А впрочем, может быть, не тупик, а вершина. Добрался до вершины - дальше куда? Вот он и спрыгнул.
– Челюкин зашел к Щербакову сбоку, заглянул в глаза.
– А может, тут совсем другое... Перед ним новая идея замаячила: писать то, чего не хотят видеть другие. Каково? То, что на самом деле творится у вас в душе, под вашими румяными щечками. А? Или кругом нас. Вся изнанка жизни, весь хаос, все скрытые чувства. Страшненько?
– Он потер ладоши, опять обошел вокруг Щербакова. Фактически-то я не поверил. Чтобы певец красоты и радости жизни так перестарался? Тут совсем другая причина должна быть.

От всей этой путаницы у Щербакова кружилась голова.

– Какого же черта вы меня морочите!
– Он схватил Челюкина за отвороты пиджака, чтобы перестал мелькать перед глазами.
– Я же с самого начала добиваюсь: какая причина?

– Вам тайну любопытно раскрыть. Что вам Митя!

– Будете вы говорить?

Щербаков затряс его, голова Челюкина податливо моталась и крохотная усмешечка тоже моталась по бледному его лицу. Сам он оказался легким, мягким.

– Чего говорить-то. Не знаю я ничего, - тихо и обессиленно признался Челюкин.
– Упустил.

– Что упустил?

– Хотел он как-то открыться. А я отверг.

– Почему же?

Челюкин поправил очки, сказал покорно, как на допросе:

– В очередь побежал. Сосиски давали.

– При чем тут сосиски?

– Плевать мне было на его философию. Я ему нарочно - на-кася, пойла нашего хлебни после твоих столичных разносолов.

– О чем же он сказать хотел?

Челюкин пожал плечами.

– Так и не узнал. И не спрашивал больше. Изменился он с того времени. Ясный стал. Сосредоточенный. Пока он метался, он мне люб был, я думал - от неприятностей подался он к нам. А когда увидел его другим... Он, значит, дважды хотел меня обойти. Я ведь кто? Нуль. Он приехал к нулю и безо всего тут опять хотел подняться.

Жар прежней злости еще сквозил в его словах, но голос его звучал ровно и печально. Что-то бесстыдное и тягостное было для Щербакова в этих спокойно произносимых признаниях.

– Послушайте, Челюкин, при чем тут вы?
– сказал Щербаков.
– Зачем вы тут возникаете?

Челюкин поднял очки, маленькие глазки его смотрели колко и сухо.

– Ничего не поделаешь, без меня не получите. Считайте - взбесившийся гарнир. Осталось на тарелке немного холодного пюре... А Митю считали безумным. Оттого, что человек успокоился, просветлел, от этого он у нас кажется безумным. Новые картины его тоже повод давали. Я слухов этих не отвергал. Заслонить его хотел. С безумного какой спрос? Безумство его безобидное. Малюет, допустим, затылки. Я и в самом деле убеждал себя, что он того. Оправдание своей подлости делал.

– Что вы мне плачетесь?
– сказал Щербаков.
– Вашим признаниям теперь грош цена. Ничего они не стоят.

Опять вышло слишком резко, безжалостно, так, что Челюкин съежился, замолчал. Потом произнес удивленно:

– Отчего мне так тяжело? Значит, это ничего не стоит?
– Он смотрел вверх, под потолок, в грязные пятна потеков.
– Единственный шанс мне выпал в жизни - и тот упустил. А почему? Мы никак не смиримся, что другой человек может быть совсем не таким, как мы.
– Он покачал головой.
– Что же, Щербаков, будете делать с этим?.. Великовато для вас.

В мастерской еще не расходились, пили чай с вареньем. Фалеев тоненько пел "Летят утки", подпевали ему вразнобой, хмельно и мякло. Табачный дым колыхался над столом, было шумно, жарко. При появлении Щербакова все стало смолкать. Вид у него был оглушенный и несколько затуманенный, как будто его сильно стукнули по голове. Что с ним, никто не успел спросить, он начал сам, лунатически, каким-то растерянным голосом: "А вы знаете..." Другой бы подождал, пришел в себя; спросили бы - ответил; всегда выгоднее отвечать на вопросы, чем навязываться со своим рассказом. Но в ту пору Щербаков еще был доверчив и не понимал выгоды. Терпения ему не хватало.