Несмотря на то что политически и юридически мы проповедуем равенство, на уровне индивидуального восприятия и понимания – редко высказывая их публично – мы склонны выстраивать вертикальные конструкции и требовать принципиальных различий по их ценности. Независимо от того, что мы говорим о равенстве, полагаю, каждый в какой-то момент приближается к состоянию, когда остается лишь повторить за Оскаром Уайльдом: «братство людское – не пустая выдумка поэтов, а самая гнетущая и гнусная реальность». Как будто в глубочайших тайниках души мы мечтаем не о спекшейся в комок массе, а о различимости. Анализ и разделение представляются нам интересными, тогда как синтез – скучным.

Хотя федеральное правительство отрицает явную иерархию социальных классов, оно тем не менее признает: да, по закону мы все равны, но практически во всех прочих отношениях – нет. Отсюда возникают и 18 категорий государственных служащих – от категории 1 (посыльный и ему подобные), категории 2 (почтовый клерк), 5 (секретарь), 9 (фармацевт) до категории 14 (юрист) и, наконец, 16, 17 и 18 (управленцы высшего звена). Социальная иерархия занятий хорошо заметна в строительном бизнесе: на дне здесь «грязная работа», или попросту экскавация; посередине – строительство канализационных стоков, дорог и туннелей; а на вершине – строительство зданий (чем выше здание, тем выше и позиция строителя). Продавцы «эксклюзивных письменных столов» и дополняющей их офисной мебели знают: и они, и их клиенты взаимно придерживаются жесткой «классовой» иерархии. Сначала следуют столы из дуба, затем – орехового дерева. Ступенькой выше пойдет красное дерево – это «высше-средний класс», если угодно. И наконец, мы приближаемся к верхушке – тиковому дереву. Если же взять социальные функции дам в армии, то разливать кофе – прерогатива супруги старшего офицера, ибо, как знает каждая леди, кофе имеет более высокий ранг по сравнению с чаем.

Рис. 1. Сцена из жизни американской армии: жена старшего офицера (обратите внимание на наряд, характерный для псевдовысше-среднего класса) разливает кофе женам младших офицеров

Похоже, что и нет такого места, куда не проникли бы иерархические лестницы статусов. Взять музыкальные инструменты. Принятое в симфоническом оркестре ранжирование музыкантов отражает сложность и степень утонченности различных музыкальных инструментов: на вершине – струнные смычковые, сразу следом – деревянные, затем медные духовые и, наконец, в самом низу иерархии – ударные. По шкале сложности аккордеон оказывается ближе к дну, а скрипка – к вершине. Иной вариант приписать музыкальным инструментам нечто вроде «социального класса» – посмотреть на них с точки зрения престижности группы, в которой этот инструмент обычно играет. Как заметил композитор Эдвард Коун, «если вы играете на скрипке, вы можете играть и в струнном квартете, и в симфоническом оркестре, но едва ли в джазовом коллективе и уж точно не в военном оркестре или в составе марширующей сборной на спортивных соревнованиях. Среди деревянных духовых инструментов флейта и гобой, играющие, как правило, в симфоническом оркестре, считаются “лучше” кларнета, который может играть и симфонию, и джаз, и выдувать бодрые спортивные марши. Среди медных духовых инструментов самый высокий статус – у валторны, ибо она не замечена в джазовом исполнении. Среди ударных главенствуют литавры – по той же причине». Кроме того, чем ниже ноты, которые выдает инструмент, тем ниже он классом, поскольку играть на басовых инструментах обычно легче (исключение составляет фагот). Таким образом, сузафон оказывается в иерархии ниже фанфар, контрабас – ниже скрипки, и т.д. Если вам скажут: «Мой мальчик берет уроки игры на тромбоне», вам будет несколько труднее сдержать улыбку, нежели вы бы услышали: «Мой мальчик берет уроки игры на флейте». И напротив, услышать «Мой мальчик берет уроки игры на виоле да гамба» означает, что на вас направлен мощный сигнал, указывающий на классовую принадлежность – вроде того, какой подает увлеченность антиквариатом, музеями, галереями и всевозможным «образованием». Гитары (кроме случаев «классической» – то есть архаической – игры) расположены у подножия иерархии, и именно поэтому в 1960-х и 1970-х годах молодые люди так часто намеренно использовали их как орудие классовой деградации. Гитара – ассоциирующаяся с цыганами, пастухами и прочими персонажами, не имеющими определенного места жительства и не обремененными ни наследством, ни, что тоже не редкость, собственноручно заработанными деньгами, – была прекрасным инструментом, чтобы ясно выразить стремление этой молодежи вырваться из клетки высше-среднего и среднего классов.

Уильям Баррет, в прошлом социалист и редактор американского ежеквартальника «Partisan Review», окидывая взглядом минувшие тридцать лет, заключает: «Бесклассовое общество все больше напоминает утопическую иллюзию. Социалистические страны точно так же выстраивают собственную классовую структуру» ; хотя в этом случае, подчеркивает Баррет, классы в значительной степени основаны на успешности бюрократического выслуживания. «Поскольку мы вынуждены… так или иначе иметь дело с классами, почему бы не дать им расти более естественным образом, сохранять разнообразие и пестроту», характерные для Запада? И раз уж они есть, почему бы не разузнать о них все, что только нам под силу? Пусть тема и щекотлива, но не оставаться же ей навеки покрытой мраком.

Никто не знает наверняка, что означает слово «класс». Некоторые, как, например, американский журналист Вэнс Паккард, пытались предложить более объективные термины и говорили о «статусных системах». Последователи социолога Макса Вебера обычно используют слово «класс», когда говорят о количестве денег, которым вы владеете, и о том, какие возможности и какого рода они перед вами открывают; они говорят «статус», когда подразумевают ваш социальный престиж относительно той аудитории, с которой вы имеете дело; наконец, они говорят «партия», когда пытаются измерить, каков объем доступной вам политической власти – иными словами, каков ваш запас прочности перед хамством. Говоря «класс», я имею в виду все три трактовки, но, пожалуй, несколько в большей степени подчеркнул бы «статусный» вариант. Страстно желаю, чтобы слово «каста» прижилось в Соединенных Штатах, – очень уж точно оно передает несгибаемый характер закрепившихся здесь классовых разграничений и трудности, с какими столкнется осмелившийся переместиться – неважно, вверх или вниз – и покинуть место, что вскормило его.

Сколько у нас классов? Простейший ответ – всего два: богатые и бедные, работодатели и работники, землевладельцы и арендаторы, буржуазия и пролетариат. Либо – если судить по манерам, а не по политике с экономикой – есть джентльмены и неотесанные невежи. Когда одного респондента команда социологов спросила, что означает «социальный класс», он ответил: «Это значит, умеете вы себя держать или не умеете». Есть также и «социальное» различие между теми, кто «забавляется» в своих домашних угодьях, и теми, кто и помыслить о подобном не может. Пол Блумберг обращает внимание на «фундаментальный классовый раскол», наблюдаемый сегодня между теми, кто может себе позволить покупку дома – любого, и теми, кто не может себе этого позволить; несколькими ступенями ниже пролегает аналогичный раскол между автовладельцами и теми, кто вынужден зависеть от общественного транспорта и проводить изрядную часть жизни, дожидаясь автобуса. В книге «Класс» британский писатель и юморист Джилли Купер описывает двухпартийную социальную арену, на которой противоборствуют две партии – Партия виновных и Партия недовольных:

В сознании пехотинца Восьмой британской армии, воевавшего в Северной Африке во время Второй мировой войны, было только два класса, которые он весьма красноречиво описал: