Унылый и печальный улёгся Ватсьяяна на свою постель. Между тем жители Уджаяни продолжали славить бога любви. Из многих садов раздавалось под звуки вины нежное женское пение. По улицам брели, пошатываясь и спотыкаясь, подвыпившие крестьяне, а женщины из почтенных семей с детьми и подругами вновь шли в храм и несли в дар Каме зажжённые лампы. Их песни и разговоры ещё долго слышались на ночных улицах. Наконец город заснул. Задремал и Ватсьяяна. Но едва успел он смежить свои очи, как уже пришла пора просыпаться! Харидатта потряс его за плечо и велел вставать.

Сын Самудрадатты умылся, почистил зубы, облачился в специально приготовленную для него коричневую васану и почтительно приблизился к Харидатте, который уже закончил жертвоприношение обоих сумерек и немедленно приступил к обряду его посвящения. С этой целью старый брахман заранее развёл в саду священный огонь. Прежде всего, он совершил жертвоприношение вере, разуму, мудрости, памяти и стихотворным размерам, а потом налил в сомкнутые ладони Ватсьяяны воды из кувшина, зачерпнул сам и вознёс новую молитву, обращаясь на этот раз к широкорукому Савитару, отцу Сурьи. Когда и с этим было покончено, Харидатта вылил свою воду в руки Ватсьяяны, обхватил правой ладонью большой палец своей левой руки, соединил его с большим пальцем на руке ученика и произнёс установленную обычаем формулу: «По побуждению бога Савитара двумя руками Ашвинов, двумя ладонями Пушана ладонь твою я беру, о Малланага, сын Самудрадатты». Продолжая петь гимны из «Ригведы» и «Атхарведы», он обвёл Ватсьяяну вокруг себя слева направо, коснулся рукой его груди и сказал: «Я располагаю твоё сердце к моему, пусть душа твоя будет следовать моей душе. Да радуешься ты, покорный моему слову, да поручит тебя мне учитель богов Брихаспати». В завершении церемонии Харидатта перепоясал Ватсьяяну мекхалой, сплетённой из травы мунджа, вложил ему в руки посох из дерева палаша и торжественно произнёс: «Теперь ты – мой ученик! Пей воду, делай работу, днём не спи, учи веду и избегай семи соблазнов, чреватых великим злом: азартных игр, мясной пищи, вина, охоты, воровства, прелюбодеяния и куртизанок».

На этом посвящение окончилось. Брахман усадил Ватсьяяну перед собой и назидательным тоном поведал ему о его обязанностях. Вечером и утром новоявленный ученик должен был обходить улицы Уджаяни, собирая милостыню, а потом сообщать учителю, сколько и чего ему удалось заполучить. Всю остальную часть дня ему надлежало бодрствовать, всецело посвятив себя изучению вед. Ватсьяяне строжайше вменялось в обязанность содержать себя в чистоте и целомудрии, сторониться мёда, мяса, благовоний, остатков пищи, грубых слов и женщин, не есть ни острого, ни солёного, а так же спать на голой земле. Его жизнь должна была протекать в беспрестанных трудах, учении, молитвах и строгом воздержании.

Выслушав учителя, Ватсьяяна с глубоким вздохом взял из его рук чашу для сбора подаяний, вышел за ворота дома и отправился искать сердобольных горожан, готовых оделить его толикой своих щедрот.

Уджаяни тем временем медленно просыпался после вчерашнего празднества, и улицы города постепенно наполнялись народом. Из храмов послышались голоса брахманов, читающих священные гимны. Странствующие певцы опять завели свои песни. Торговцы открывали лавки и громко зазывали покупателей. Однако настоящее оживление наблюдалось пока что только у дверей кабаков, где в надежде пропустить чарку-другую араковой водки собирались изнывающие от жажды ранние путники. Завзятые пьяницы, нетвёрдо ступая на дрожащих ногах, громко приветствовали друг друга. Прохожих было мало. Лишь кое–где, открыв двери, женщины выметали из дворов увядшие праздничные цветы.

Глазея по сторонам, Ватсьяяна медленно двинулся вперёд. Вскоре его внимание привлёк высокий каменный дом в три или четыре этажа. Стены его были украшены рельефом, а крыша заканчивалась острым шпилем. На балконе второго этажа, опершись на парапет, стояли две вчерашние незнакомки, причём обе, как и накануне, весьма мало были обременены одеждой.

– Как поживаешь, красавчик? – спросила одна из них.

– У тебя такой озабоченный вид, – заметила другая, – что мы с Рупавати решили: этот юноша определённо кого-то разыскивает! Быть может, мы сумеем тебе помочь?

– Вот именно! – подхватила первая, – я и Рупаника всегда готовы удружить молодцам вроде тебя, особенно если в благодарность они отсчитают нам дюжину другую драмм или, на худой конец, просто угостят хорошим ужином.

– Милые дамы, – развёл руками Ватсьяяна. – Как могу я обещать вам ужин, если до сих пор не сумел отыскать тех, кто согласился бы накормить меня завтраком? А что до денег, то вчера, когда я въезжал в этот город, у меня в кошельке позвякивало довольно много драмм. И не они одни – промеж серебра встречались там и золотые каршапаны! Однако мой учитель Харидатта настоятельно потребовал отдать кошелёк ему на хранение, так что теперь у меня нет при себе даже жалкого гроша.

– Глупенький! – рассмеялась Рупавати. – Плакали теперь твои денежки! Разве ты не знаешь, что отдать серебро старому брахману, это всё равно, что кинуть его в морскую пучину?

– А чем кормить ненасытное море, ты бы лучше подумал о таких несчастных, как я и моя сестра, – поддержала Рупаника, – да и о себе самом забывать не след.

Старые куртизанки, чьи сердца загрубели от распутства, а душа охладела от алчности, узнав, что у нашего Ватсьяяны столько же монет в кошельке, сколько волос на макушке буддийского монаха, потеряли бы к нему всякий интерес. Но Рупаника и Рупавати не были ни жадными, ни бесчувственными. Быть может, их тронуло смирение юного провинциала, быть может, его редкая пригожесть, но только они не спешили уходить с балкона. Выражаясь словами поэта:

«И не могли и не хотели

Они влеченье превозмочь».

Пошептавшись с сестрой, Рупавати поманила Ватсьяяну рукой и, когда он подошёл к самой стене дома, сказала ему:

– Счастье твое, красавчик, что мы ещё не успели вкусить пищи. Скорей подымайся наверх, если желаешь быть третьим в нашем застолье!

Как можно устоять против подобного предложения, тем более, когда оно исходит от такой обворожительной особы? Увы, мы вынуждены с прискорбием сообщить, что все мудрые наставления, которыми (вместо завтрака) так щедро потчевал своего ученика старый Харидатта, были забыты в один миг. Ватсьяяна проскользнул в приоткрытую служанкой дверь, стремглав миновал тёмную лестницу и вскоре оказался в просторной комнате, стены которой были убраны гирляндами свежих цветов, украшены разноцветными картинками и расписными веерами.