– Я сам, – сказал Яшка, отстранив мать.

Он ловко бил топориком по стволу, с каждым взмахом всё больше углубляясь в дерево, только щепки летели.

– Давай я, а то выдохнешься, – остановила мамка.

Клиновидная вырубка становилась глубже и шире. Втроём они навалились на сосну, и она с шумом обрушилась в снег. Очистили ствол от веток, разрубили его на несколько брёвен, перетащили в сани. У матери в валенках растаял снег, хоть и вытряхивала его, ноги стали мокрыми и холодными. Но ничего, ещё немного – и дома.

А на другой день она с трудом встала с постели, чувствуя в теле разбитость и слабость, поднялась на дрожащие ноги, опираясь о спинку кровати. Медленно, часто присаживаясь и отдыхая, мать затопила печь, хотела пойти в хлев, да голова закружилась.

– Яша…

Тот протяжно зевнул, свесил с печки взлохмаченную голову:

– Что, уже в школу?

– Неможется мне, захворала… подои корову…

Яшка мигом слетел с лежанки, натянул будничную одежду, бросая испуганные взгляды на мамку, растолкал Полинку, чтобы помогала с печкой. Лёшке велел чистить у Вишенки, а сам надел опорки и пошёл в хлев, от души надеясь, что Зорька будет в хорошем настроении.

К вечеру матери стало совсем худо. Яшка ругал себя за то, что послушал её и не поехал на станцию за фельдшерицей или доктором. Приходила Анисья, разохалась да разахалась. Заварила малиновых веточек кипятком из самовара, быстро и ловко обтёрла больную уксусом, укрыла толстым одеялом.

– Простуда, обычная простуда… Пропотеешь – и вся хворь уйдёт, – успокоила она, а в глазах огоньки тревожные.

Лёшка подтащил к кровати тяжёлый табурет, забрался на него, взял мать за руку и долго не отпускал.

– Я тебе свою силу даю, бери её, я сильный.

– Ты мой птенчик… – сморщила мать губы в улыбке.

Всё ночь она не спала, ворочалась и кашляла задыхаясь, а когда задремала на минутку, увидела возле кровати плачущую сестрицу Софьюшку.

– Бедная ты моя, бедная… – услышала лёгкий шёпот.

Утром, подозвав Яшку к себе, мать тихо сказала:

– Деньги лежат в коробочке, она в погребе спрятана… Возьмёшь, если что…

– Зачем, мам? – не понял Яшка.

– Ежели помру… не соглашайся в приют идти. Оставайтесь с Полинкой и Лёшенькой в дому, вместе вам легше будет… И Лёшку не бросай. А может, братец Константин с Фенечкой сюда переберутся, у нас изба большая, все поместитесь.

– Не надо, мамка…

– Сестрицу Софьюшку видела… Чую, за мной она пришла.

У Яшки озноб по спине пошёл. Он не мог отвести взгляда от её сухих губ и рук, комкающих край простыни.

– Не смей, мамка, не смей! – Метнулся к дверям, сорвал с гвоздя тулуп и шапку. – Я доктора привезу!

Лёша присел на край постели, накрыл материну шершавую от работы руку своей ладошкой, зажмурился, аж задрожал от напряжения.

– Не получается… – с отчаянием прошептал он.

– Что не получается, Лёшенька?

– Вылечить тебя не выходит.

– Не надо, сынок, я сама поправлюсь… вы с Полиной собирайтесь в школу, – через силу сказала мать. – Опоздаете – учительница заругает.

Лёша решительно замотал головой:

– Я не пойду в школу. Боюсь, если уйду, то придёт она.

– Кто, Лёшенька?

Он скорбно сжал губы и снова покачал головой: не скажу.

Мать только вздохнула:

– Водицы принеси, во рту сухо…

Воды принесла заплаканная Полинка.

***

Яшка гнал Вишенку во весь дух. Та словно чуяла – летела выпущенной стрелой. Но вот, слава богу, и станция. Он остановил лошадь возле одноэтажного здания больницы, построенное купцом-меценатом ещё при царе Николае, и взбежал на крыльцо.

В коридоре пахло карболкой, от резкого запаха защекотало в носу; по обе стороны на лавках сидели люди, расстегнув шубейки и тулупы, какой-то крестьянин жевал хлеб с луком, разложив на коленях белую тряпицу, видно, давненько сидел – проголодался.

– Тебе чего, милый?

Яшка обернулся и увидел пожилую женщину в белом халате и косынке с красным крестиком.

– Мамка заболела, ей надо доктора.

– Хорошо, завтра доктор или фельдшер приедет.

– Надо сейчас, – с отчаянием сказал Яшка, – мамке очень худо.

– Никак нельзя, милый, видишь сколько народу? – ласково увещевала медсестра.

– Я никуда не уйду, буду здесь сидеть, – плюхнулся он на скамью.

Мужик, завтракающий хлебом, подвинулся, поглядел с сочувствием. На шум из двери кабинета выглянул молодой, не старше тридцати лет, человек с добрым лицом, в белом халате и шапочке.

– Что случилось, Елизавета Андреевна?

Яшка уцепился за него как утопающий за соломинку:

– Мамке плохо, другой день не встаёт, жар у неё.