– Повеселимся! – словно и не сомневаясь в ответе Чжан Фа, облизнулся заводила и в руке у него что-то щелкнуло.

В сумраке блеснула тонкая ясная полоска – нож.

– Эй, - нерeшительно сказал кто-то из дебоширов: такого, кажется, не ожидали и они. – Бык, ты чего, Бык.

– Не ссать, - отозвался вожак и покрутил нож в пальцах: то ли всерьез, то ли хвастаясь.
– Поучим мы с Громилой, значит, кое-кого. Чтоб не лыбился тут мне, харя суч…

И, не договорив, дернулся вперед.

дальше Чжан Фа отчего-то особо и не думал: рванул наперерез, оттолкнул плечом идиота Лю, подставляя под удар собственный локоть. Будто повело что-то, аж в глазах потемнело. Что-то, а драться он умел: тонкое лезвие пропороло ему рукав, полоснуло пo коже, и - ушло в сторону.

– Ах ты, – просвистел Бык, и глаза у него остекленели, налились кровью.
– х ты крыса паршивая, так, значит? Да я тебе…

И, словно сорвало вдруг рычаг, они все – и Юнчен, и он сам, и уличная шайка – волной покатились друга на друга, схлестнулись. Пыхтя, Чжан Фа отскочил и вмазал первому, кто подвернулся под руку – славно вмазал, с оттягом, до хрипоты. А потом направо – и удар, и подсечка, и уворот, налево - и пинок в лодыжку – да чтобы побольнее! Пожестче!

Дрался Громила Фа всегда сoсредоточенно, серьезно, без азарта и не сказать, чтоб чeстно. Тот, кто последним стоять остается, редко бывает благородным – это сын хозяина мясной лавочки усвоил едва ли е с пеленок.

Но нехитрой этой науке обучен был не он один.

– Эй! – сквозь приглушенные хрипы и ругательства вдруг донесся до него крик Лю Юнчена. – Эй, Фа! Сза…

Чжан Фа дернулся, загривком чувствуя – опоздал – и тут воздух будто лопнул.

– А-а-а-а-а!
– чуть ли не ультразвуком завопило позади, и Фа, выпучив глаза, увидел, как прилизанный коротышка, из-за которого и заварилась вся эта каша, воздел над головой свой ранец и смачно обрушил его на голову подобравшегося со спины Быка.

Бык крякнул, хлюпнул окровавленным носом – и сполз на землю, тряся головой. Его дружки застыли, а Чжан Фа вдруг почувствовал, как кто-то дернул его за плечо.

– Тикаем, – прошипел Лю Юнчен, таща соратника за угол. И они, натурально, дали деру.

н, Чжан Фа, с висящим на ним и уже не таким чистеньким визгуном, и Юнчен со своей сестренкой на закорах.

По переулкам и переходам, сквозь парочку торговых улиц, потом подворотнями, куда выставляли ящики и коробки магазины и ресторанчики.

Остановились они только в парке, неподалеку от центральной площади: тут уж точно можно было отдышаться. Да и как остановились – упали на скамейку, хохoча, ругаясь и подвывая от боли.

– ех, - наконец, вытирая ладонью рот и гладя сестренку по затылку, сказал Юнчен. – А мы-то! Мы-то с мальком в магазин шли! Папа шурупы купить попросил.

– Дебил, - потирая ссаженные до крови костяшки пальцев, только и смог выдохнуть Чжан Фа и зырнул на незадачливого ботаника – причину своих сегодняшних бед.
– И ты тоже.

– И я, – шмыгнув носом, согласился тот.

– Да ладно, - махнул рукой Лю Юнчен и повернулся к свежеспасенной жертве вымогателей. – Зато весело. Верно? Ты… как тебя по имени-то? Здорово ты с рюкзаком придумал!

Хлюпик зарделся, замялся, пошел красными пятнами, а потом вдруг неловко улыбнулся из-за длинной челки.

– Ю Цин. Оно как-то... само.

– Отлично оно само, значит - с убеждением кивнул Лю.
– Вовремя. А то я думал, нашему Фа сейчас перо под ребро вгонят и того… до свидания.

Услышав такое, Чжан Фа возмутился было - “нашему”, гляди-ка! Еще чего! Возмутился, гляул на поцарапанные, в синяках рожи невольных соратников - и почему-то промолчал.

– Ладно, - сказал через пару минут Лю.
– Шурупы никто не отменял, папаша уж, наверное, места себе не находит. Пойду я.

И, не откладывая дела в долгий ящик, вскочил, потянул за собой мoлчаливую, но уже успокоившуюся малышку.

Школьный пиджак самозваного героя выглядел неважно: рукав наполовину оторвался, нескольких пуговиц не хватало, а на футболке с яркой надписью «Просто император» зияла внушительная дыра. Чжан Фа хмыкнул, а потом вскинулся - ое-что из сказанного Лю никак не давало ему покоя.

– Это… - окликнул он нового знакомца и добавил, когда тот обернулся: - Почему для себя дрался? Для себя-то почему?

На что Юнчен развернулся на ходу, вздернул подбородок и изрек, весело поблескивая глазами:

– Потому что, друг Фа, из всех преступлений самое тяжкое - это бессердечие.

И ушел.

– Чо?
– вылупился ему вслед Чжан Фа, не привыкший к таким загибам.

– К-конфуций, – пробормотал Ю Цин, оттирая платочком пятна со школьной униформы.