Шрифт:
– Не знаю, увезли в лес, но, понятно, недалеко. Думаю, на ту поляну, где и раньше…
– На Лисью, что ли? Так это вообще запрещено, это надо в СЭС сообщить.
– Да что вы! Лисья рядом с шоссе, там же городище студенты-археологи раскапывают, всё никак не докопают.
– Ну что ты, просто практика у них, где-то надо копать…
– Не об этом разговор, – почти трезвым голосом неожиданно отозвался Вадим. – Слышите? Вы тоже не слышите? А потому что мои, то есть наши, лисы всё понимают, что мы говорим. И хитрые какие твари. Не тявкнут, замерли и не дышат. Могут ли лисы задерживать дыхание? – И сторож захохотал страшным гомерическим хохотом.
«Как вообще могли запереть человека тут на работе, без выходных и отсыпных? – подумала Татьяна Михайловна. – Пусть даже он и сам просил. Ведь это нарушение трудового законодательства, режима труда и отдыха…»
– Вадим Витальевич! Ну что вы… Ну не смейтесь так. Страшно же.
– А вы прожектор включите! Не могу я без света. Мне, думаете, не страшно? Духи, они есть, и не переубедите меня, хоть я и материалист, а духи лисьи есть!
– Как захоронили-то, Вадим? – Татьяна Михайловна сидела, безвольно свесив руки. – Не пошла бы зараза какая страшная…
– Нет-нет. Яму выкопали по правилам. На старой охотничьей поляне, на старинной, дореволюционной. Кузьмин рассказал.
– И он от меня скрыл. Вот и доверяй после этого людям.
– Поглядели бы вы на себя со стороны по зиме. Вы из-за корма весь город на уши поставили. А уж если бы о захоронении узнали, так до Москвы бы дошли.
– Вадим Виталич! Ты определись, дорогой. То ты говоришь, что я всё знала. Теперь, что мне специально не говорили, скрывали.
– Нет, – спокойно сказал вдруг Вадим. – Не дошли бы вы до Москвы. Вас бы убили и закопали вместе с вашими ненаглядными лисами. Сейчас лишний шум никому ни к чему. Делят, понимаете, делят деньги. – Вадим загоготал так, что лисы стали скулить.
– Мои лисы живы и я, слава богу. И что ты такое, Вадим Виталич, говоришь-то? Убили бы… За что меня убивать?
– А чтоб не болтали. Много вы болтаете, а ещё больше делаете. Вон гигантов каких навыращивали.
– Кстати, это, Вадим, большой разговор. Повод для конференции. Но всё никак не организуют. Целый год жду конференции. Речь готова, написана-переписана…
– Так покровитель ваш уехал, отчалил в Москву. И всё. Вы теперь как все, Татьяна Михайловна.
– Не мой покровитель, а подвижник, учёный и организатор!
– Да уж, подвижник, с тремя контейнерами манто в Москву махнул, не босиком. – Вадим сплюнул смачно и зло. – А могильник, не волнуйтесь, нормальный такой могильничек, глубже нормы. Это честно. А то побежите ещё по инстанциям, начнёте письма строчить куда ни попадя.
– Слава богу. К лету, значит, перегниют. А площадь?
– Площадь огромная. Семьсот голов забили-то вроде, а?
– Шестьсот четырнадцать товарных и сто тридцать семь племенных, если ни одну тушку не сожгли.
– Ну вот, и я о том же. Значит, к восьмистам скелетикам-то приближается… Но дело в том…
– Подожди, подожди… Яму Беккари! Зимой? Зимой?! – опомнилась Татьяна Михайловна. Она не верила своим ушам. То есть не хотела верить. Но было ясно: Вадим не врал. И ещё было ясно, что если бы он не пил и не одичал тут на станции, то никогда не проговорился бы.
– Растопили там почвы, кострище, все дела, а до этого тушки по мешкам гнили. Неужели дым не видели?
– Откуда? Я ж на работе целый день.
– Вот пока вы там чаи на работе гоняли и ждали, когда вашу шарашку научную закроют, тут всё шито-крыто. Кузьмин начальство успокоил: всё нормально, хороним лис по порядку. По забою. Чем раньше усыплены, тем меньше порядковый номер. Да не рыдайте вы. Ну давайте я тоже зарыдаю. Кузьмин рассказывает, протопили, не промёрзла хорошо земля-то, зима тёплая, вон сколько птицы били зимой. Тетерев не любит промороженную землю.
– Всё равно не могли протопить на двенадцать метров вглубь.
– Татьяна Михайловна. Кандидат наук! И не знаете, что в этом декабре у нас глубже метра земля ещё не промёрзла, тем более ТАМ!
– Что там, чем там не так, как здесь, разница в пяти километрах?
– Ай, – раздражённо махнул рукой Вадим, как бы отмахиваясь. – Что с вами разговаривать. Вы же всё фольклором обзываете. А это священное место. Вы в музее-то были? Картину местного самоучки «Охотники просят прощения у духов» видели?..
– Не картины, наброски. Карандашом. Я их знаю. Но дремучие люди были.
– Дремучие не дремучие, а прощения у убиенных, захороненных без кожи, просили.
– Ну хорошо, хорошо. Ты ещё вступи в Гринпис, Вадим. Тебе там с Карповской самое место. Усыпить семьсот пятьдесят одну особь и… вякать тут про духов…
– Да я не про то. Просто странно. – Вадим помедлил. – Да чего уж там, повторяю – страшно: ночью наши лисы всё в ту сторону смотрят, на просторы Пушнорядья то есть, прямо кидаются на прутья вольеров. И… – Сторож снова перешёл на шёпот. – И странные звуки утром, когда лисы засыпают. Из пустых клеток, где племенные были, за той стеной, клянусь! Как будто тявканье, обычное тявканье, обыкновенное.