Бекка не могла скрыть восторга. Она так вцепилась в уздечку, что резко рванула ее вниз. Старая кобыла только всхрапнула да лениво мотнула головой.

— Ой! Неужели вы согласны… Я… Я умею хорошо шить. Я могла бы сделать какую-нибудь хорошенькую вещицу для мал…

Она резко оборвала начатую фразу — разговор о белье для еще не родившегося ребенка тоже мог накликать беду.

— Ну насчет оплаты мы поговорим позже. — Линн забрала поводья из рук Бекки. — Все равно никаких официальных уроков до этого не будет. — Она похлопала себя по животу. — Но ты можешь пока учиться сама. Я была ничуть не старше тебя, когда начала, а других учителей у меня не было. Я ведь до сих пор помню, как твоя ма кончает собирать свои вещички, чтобы успеть до прихода твоего па, который должен забрать ее в свой дом, и говорит мне, что пора перестать тратить время на возню со всякими зельями и прочим, иначе, дескать, меня никто не захочет взять замуж.

Бекка так и вытаращила глаза.

— Моя ма жила на вашем хуторе? — Ей никогда даже в голову не приходила мысль, что Хэтти могла когда-нибудь жить в другом месте, кроме Праведного Пути. Казалось, эта суровая худощавая женщина, будто лозинка, сама собой выросла из почвы этого хутора. — Вы и ма — родственницы?

— Сестры, — поправила ее Линн. — Один отец, одна мать. Совсем как ты и тот новый росточек. Твоя ма — хороший человек, но ее предсказания далеко не всегда сбываются. Как, например, в моем случае. С тех пор как я вошла в брачный возраст, я принесла в этот мир семь новых жизней, и «это куда больше, чем у многих старых травниц в Имении Добродетель. Мужчина, взявший меня в жены, получил нечто большее, чем просто пару рабочих рук, ведь у Заха отличный нюх на хорошую прибыль. — Она весело улыбнулась. — Знаешь, ты присматривайся к тому, что я буду делать в свои следующие приезды, когда стану осматривать твою маму. И наблюдай, как меняется ма, особенно теперь, когда тебе известие, что она понесла. И наблюдай за родственницами, да и за собой тоже. Из этих наблюдений ты извлечешь многое.

Линн затрусила прочь. Узнав о кровных узах, связывающих ее с травницей, Бекка всем нутром ощутила нечто странное — как будто по ее телу разливается приятная теплота. Ма сочла бы такое чувство чем-то близким к богохульству, ибо настоящая порядочная женщина, входя в дом своего мужа, оставляет все прежние узы родства и дружбы за порогом. Она никогда не оглядывается назад, никогда не упоминает об этих узах. Бекка же ощущала их скорее как благословение.

Линн приезжала и через месяц, и потом еще раз. И у нее всегда находилась минутка расспросить Бекку о том, что той удалось узнать новенького, а затем дополнить наблюдения девушки сокровищами собственного опыта и знаний. Она даже позволила Бекке положить ладошки на свое еще не родившееся дитя, чтоб ощутить его движения.

— Будто верхом скачет, должно быть, мальчик, — сказала Линн.

Бекка ощутила толчки крошечных ножек под тонкой кожей травницы, и это вызвало у нее улыбку.

— Какой сильный…

— Он и должен быть сильным. Когда-нибудь он станет альфом хутора Миролюбие. А за это ему придется немало побороться.

Бекка сняла ладони с живота Линн и опустила голову.

— И сил понадобится еще больше потом, — сказала она печально.

Линн обняла худенькие плечи девушки.

— С моим сыном все будет иначе. Я уж об этом сама позабочусь. Он будет добр. Будет добр ко всем юным, а не только к тем, кто сумеет убежать. На нашем старом хуторе убийств не было, и я слыхала, что и в других местах они вовсе не обязательны.

— Моя ма говорит иначе. — Бекка содрогнулась.

— Твоя ма думает, будто Имение Добродетель — это весь мир. Но мир меняется, Бекка. Вот погоди немножко, и ты сама убедишься, что он меняется прямо на глазах. А может, и сам мир увидит, как станете изменять его вы — ты и другие такие же молодые. — Линн снова прижала ладонь к животу и нежно улыбнулась. — И вот этот — тоже! Он обязательно внесет в мир что-то новое. И вы все будете изменять мир к лучшему.

Но не изменилось ничего. Линн родила девочку, а девочек на хуторе Миролюбие родилось уже слишком много, так что пустых колыбелек не осталось. И Линн на горьком опыте убедилась, что доброе отношение к ней Захарии имеет свои границы.

Бекка все еще безмолвно стояла посреди дороги. Стальные цепи памяти обвивали и сковывали ее лодыжки. Тихий голодный плач, доносившийся с холма, будто лезвием бритвы кромсал ее душу, заставляя ее кровоточить. Вот точно так же было и в ночь бдения, но тогда все ее помыслы были связаны с другим холмом — с Поминальным. Те хутора, которые совместно владели холмом, где сейчас исходило криком дитя Линн, так и не дали ему собственного имени. Имя придало бы ему большую реальность, о нем было бы труднее не вспоминать. Ведь вся суть этого безымянного места заключалась в том, что там оставляли нечто и уходили, стараясь ни о чем не вспоминать. Так было всегда, так будет всегда. А Поминальный холм — дело совсем другое. Поминальный холм — место поминовений. Бекка попыталась вздохнуть поглубже, и, хотя у нее заломило грудь, сил уйти не было — неподвижная и окаменевшая, как костяки, что покоятся в Поминальном холме, она не могла сдвинуться с места.

— Бекка?

Не имея сил повернуться, она все равно узнала этот голос.

— Джеми!..

Не вскрик, а вздох… но радость освобождения придала ему силу осанны. И вот Джеми уже в поле ее зрения — коса на плече, рубашка испещрена пятнами пота — признак нелегкого труда в поле. В его глазах Бекка читала собственную надежду на спасение.

— О Джеми! — Не думая ни о чем, она бросилась на грудь юноше.

— Нет, Бекка, нет… — Он мягко отстранил ее свободной рукой. — Дом совсем рядом, нас могут увидеть.

— А ты боишься?

— Ты уже почти взрослая женщина, и этого нам не простят. — Он говорил тихо, но за каждым словом стояла глубоко продуманная мысль. — Ты уже прошла через Перемену и бдение, а я ведь старше тебя. Так что это совсем не то, что было в наши детские годы. По обычаю нам не следовало бы быть тут вообще. Если б Пол узнал…

— Па ничего бы не сказал! — Бекка чувствовала свою правоту. — И если я взрослая женщина, то моя прямая обязанность дать тебе Поцелуй или Жест, когда ты этого попросишь. — А ее глаза молили: «Попроси…»