Потолок над головой – белее белого; попытавшись оглядеться, я убеждаюсь, что этот цвет здесь – основной. Белые стены, белый свет люминесцентных ламп, белые занавески на окнах, белое одеяло. Подушку под своей головой я не вижу, но она наверняка тоже белая. А ещё накрахмаленная до хруста; мне в ноздри врезается этот специфичный запах.

Похоже, я в больнице. Пары секунд достаточно, чтобы осознать, что в руку что-то воткнуто. Капельница? Кажется, да. Вторая рука рефлекторно тянется, чтобы выдернуть из вены иглу.

— Стойте-стойте-стойте! – едва только я попытался сделать это, как дверь открылась и в палату вошла медсестра. Симпатичная, моя ровесница или чуть старше – впрочем, сейчас это едва ли имело значение. — Вам не положено.

— А мне не поможет, - хрипло заметил я в ответ. – Бесполезно. Чернокровие на последней стадии, что может сделать капельница?

— Это уж решит доктор, — решительно шагнув вперёд, медсестра кладёт ладонь на пластырь. – Но вам не положено самостоятельно отрываться от капельницы. Глядите, тут всего-то на пару минут осталось.

Что за дурацкий тон... она говорит со мной как с ребёнком. Но и я, наверное, хорош: «не поможет», «что может сделать?»... Мне-то всё равно, я уже смирился с тем, что долго не проживу, а вот у неё могут быть неприятности.

— Ладно, — я кивнул и вновь откинулся на подушку. — Где я, собственно говоря?

— Больница имени Лазаря Симницкого, - сообщила мне медсестра. — Вас доставили в вип-палату полтора часа назад.

Доставили? В вип-палату? Очень интересные дела. Если честно, я бы куда меньше удивился, очнись я в какой-нибудь там городской муниципальной больнице номер семь, в общей палате для острых больных с прямым выходом в морг. Или вообще в хосписе.

— Это же платная больница, так? – я поглядел на неё. – Не думаю, что я смогу...

— Всё уже оплачено, — улыбнулась медсестра профессиональной улыбкой. – Не нужно беспокоиться. Лежите и не напрягайтесь, помимо основной болезни, у вас ещё лёгкий ушиб с сотрясением.

То-то голова так болит... А девчонке нужно отдать должное: «основная болезнь». Ну, да, при безнадёжных больных обычно стараются не называть их болезнь вслух.

Но мне, конечно, снова везёт: мало мне чернокровия, так ещё и сотрясение на ровном месте заработал.

— Но я же... – я повёл свободной рукой, — Я ведь не обязан соблюдать режим и лежать тут...

С губ чуть не сорвалось «пока не сдохну», но я вовремя осёкся: нечего пугать человека.

— Процедуры, назначенные врачом, обязательны, — кивнула медсестра. — В прочее время вы можете ходить по территории больницы, однако вам рекомендовано...

Ох. Кажется, без откровенного разговора не обойтись.

— Я не об этом, - поморщился я, привставая на подушках. – Давайте честно. Я умираю, мне осталось не очень много. И я совершенно не хочу провести свою жизнь в больнице, даже такой дорогой и замечательной, как эта.

— Я поняла вас, — хорошо, хоть возражать не стала. – Доктор зайдёт к вам до окончания рабочей смены; вот с ним и поговорите на этот счёт.

— Но...

— Увы, я не могу сама решать такие вопросы, - чуть виновато улыбнулась она. – Но смена заканчивается через час с небольшим!

Действительно. Выступление Лики начиналось ранним вечером, и если я ещё какое-то время валялся в отключке... Да уж. За окном темнеет, несмотря на лето. Хорошо ещё, этот врач вообще на месте!

Секунд двадцать я просто неподвижно лежал, глядя на капли в капельнице. Последние.

— Хорошо, - согласился я. – Пусть так.

— Вот и прекрасно, — медсестра умело зажала иглу ваткой – и вытащила её из моей вены. – А теперь прижмите и подержите пару секунд.

Или что? Занесу заразу? Потеряю пару капель чёрной от Скверны крови?.. Эти формальности смешили меня, но я всё же выполнил её просьбу.

Вот и что я за целитель такой... Не способен исцелить самого себя.

Зато другого – могу. Полностью, быстро и крайне эффективно. Ценой своего собственного здоровья и, в итоге, жизни. Способность, полученная мной при пробуждении, работает очень просто: я забираю чужие болезни. Любые - от пореза на пальце до рака лёгких. Правда, забери я рак, у меня было бы больше шансов, чем сейчас.

Никогда не любил больницы. И не в том смысле, что они у меня ассоциируются с собственными недугами, нет. Просто возникает крайне неприятное душащее чувство, когда видишь людей, которым ты мог бы помочь по щелчку пальцев — но ничего не делаешь. Цена слишком высока. И никакое “спасибо” не сможет ее окупить. Случай с Ликой – яркий тому пример.

Жалость и сопереживание — страшные, неблагодарные чувства, которые я всегда стараюсь давить в зародыше. Мать часто корила меня за то, что я слишком добрый. И уж извольте, я еще в том возрасте и в той ситуации, когда положиться на оценочное суждение своих родителей – допустимо.