Услышав за спиной звук шагов, мужчина стремительно обернулся. Его люди спешили к нему. Глаза их были полны отчаяния и ужаса. Они с трудом верили в избавление после столь чудовищной резни.

Один из его людей нагнулся и взял ребенка из рук герцога. Франсис нежно обнял мертвую жену и, что-то бормоча, баюкал ее.

— Милорд, нам нужно идти, — тихо сказал мужчина, взявший малышку. В голосе его был страх. — Они могут вернуться. Если поспешим, сможем укрыться в Шале.

Франсис бережно опустил тело жены, закрыл ее незрячие глаза и поднял ее руку. Стройное запястье украшал золотой браслет, инкрустированный жемчугом. Он был странной изогнутой формы и охватывал руку, как змея. Из причудливо переплетенных золотых нитей выглядывал крупный, безупречной красоты изумруд-амулет в форме лебедя. Волнистые линии контура птицы были переданы удивительно точно. На камень закапали слезы. Мужчина расстегнул застежки браслета, подаренного им Елене в день их обручения, и спрятал у сердца. Потом взял на руки свою погибшую жену и, шатаясь, встал сам.

Ребенок плакал: это был тягучий крик голода и ужаса. Человек, несший девочку, прижал ее головку к плечу и повернул вслед за своим господином. Тот продолжал идти, не выпуская из объятий тело женщины, которую он любил, и все они исчезли в черной пасти улочки, уводившей их от реки…

Дувр, Англия, 1591 год

Сходство было просто немыслимым…

Гарет Харкорт протиснулся сквозь толпу в первые ряды, не сводя глаз с труппы бродячих актеров, сценой для которых служили наскоро сколоченные подмостки на набережной Дувра.

Глаза у нее были такими же небесно-синими, кожа того же цвета густых сливок, волосы того же самого оттенка — темно-каштановые, а когда на них падал луч солнца, они точно так же отливали темно-рыжим. Однако на этом сходство кончалось.

В то время как темные волосы Мод были с помощью папильоток и искусных горничных уложены в пышную прическу, волосы акробатки были коротко подстрижены, как у мальчишки.

Гарет не без удовольствия смотрел на изящную фигурку, проделывавшую фокусы на узком шесте, укрепленном на двух столбах, довольно высоко над землей. Она так уверенно держалась на этой жердочке шириной в шесть дюймов, будто на земле стояла. Девушка кувыркалась, вертелась «колесом», ходила на руках и делала сальто под изумленные и восторженные крики публики.

Мод стройнее, размышлял Гарет. Это их тоже отличает. Мод бледная и худенькая. И слабая, как котенок. Акробатка, когда ходила на руках, показывала при этом под широкой оранжевой юбкой, падавшей ей на голову, пару мускулистых ног, заключенных из уважения к зрителям в кожаные рейтузы, обтягивающие ее тело как вторая кожа. Да и руки у нее тоже были, вероятно, сильными. Высвободив одну руку, девушка помахала зрителям, прежде чем вновь ухватиться за шест. Она принялась кувыркаться на шесте. Руки ее мелькали с невероятной скоростью. Она все кувыркалась и кувыркалась. И ее оранжевая юбка взлетала, пока не стала казаться неясным мазком неопределенного цвета и вся ее фигура не превратилась в непрерывно мелькающее огненное колесо. Неожиданно, очередной раз взмыв в воздух, она вдруг сделала сальто назад, приземлилась на шест, тут же вновь изогнулась, как натянутый лук, и легко выпрямилась. Юбка взметнулась и опала, когда она торжествующе поклонилась зрителям.

Гарет аплодировал, как и все остальные. Лицо девушки раскраснелось от напряжения, глаза сверкали, на лбу выступили бисеринки пота, на губах расцвела ликующая улыбка. Она поднесла два пальца к губам и свистнула. И тут же неведомо откуда выскочила маленькая обезьянка в красном камзоле и шляпе с ярко-оранжевым пером.

Зверек снял шляпу и прыгнул в толпу зрителей, бормоча что-то непонятное, но, по мнению Гарета, крайне непристойное. Гарет бросил в шляпу серебряный пенни, и обезьянка отдала ему честь.

Маленький мальчик лет шести или семи отчаянно махал девушке со своего места на подмостках. Потом с трудом поднялся на ноги и, сильно хромая, пошел к ней, приволакивая ногу и морщась от боли. Девушка тотчас же прыгнула к нему, схватила за руки и, пританцовывая, прошлась с ним по сцене.

Удивительно, думал Гарет, пока она танцует с ним, он не кажется калекой. Мальчик даже выглядит красивым, а лицо у него словно светится от радости. Она как будто передала часть своей силы и энергии ребенку, которого обнимала, и так продолжалось до тех пор, пока она не посадила его на табуретку в углу. Тотчас же маленькое тельце горбуна вновь стало бесформенным и неподвижным, будто жизнь ушла из него, хотя он продолжал улыбаться обезьянке, возвратившейся на сцену с полной шляпой.

Девушка высыпала содержимое шляпы в кожаный мешочек, который носила на поясе, послала улыбку и поцелуй толпе, нахлобучила шляпу на зверька и спрыгнула с подмостков.

Совершенно необъяснимое сходство, снова подумал Гарет. Во всем, кроме характера, мысленно добавил он. В этом Мод была полной противоположностью акробатке. Она проводила все дни, лежа на подушках, за чтением религиозных трактатов, время от времени поднося нюхательную соль к своему маленькому носику. Когда же обстоятельства вынуждали Мод куда-то идти, она двигалась неуверенно и шла, волоча за собой шарфы и шали, окруженная острым запахом лекарств и тонизирующих средств, которыми пичкала ее старая нянька. Говорила девушка едва слышно, голосом, похожим на шелест камыша, и слушатели замирали затаив дыхание, боясь, что она умолкнет, не закончив фразы.

Однако Гарет прекрасно понимал, что, несмотря на внешнюю хрупкость, его кузина обладает железной волей. Юная Мод отлично знала, как обратить свою меланхолию и мигрени себе на пользу, а уж если ставила перед собой какую-то цель — ничто не могло ее остановить. И это делало ее достойной противницей Имоджин, а возможно, и самого Гарета.

Тут на сцене появилось трио музыкантов — с флейтой, гобоем и лютней, и Гарет собрался было уходить, но тут вдруг снова увидел девушку-акробатку. Она выскользнула откуда-то и оказалась за спинами музыкантов. Гарет заметил в ее руке какой-то предмет. На плече у девушки примостилась обезьянка, которая, казалось, нашептывала ей на ухо что-то очень важное.