У меня не получилось. Ни сейчас, ни в детстве, когда я в первый и последний раз захотела сбежать из дома приемных родителей.

Живя с матерью, я не училась, не знала никаких правил. Волчонок в бетонных джунглях. Здесь же свод правил и хорошего поведения буквально ударил меня по мозгам, мне было непривычно, страшно. Лениво. Я огрызалась и кусалась, я разбила дорогущий телевизор, я пыталась сбежать.

Отец поймал меня, когда я, царапая ногти в кровь, взбиралась на вертикальную поверхность стены. Он взял мне за шиворот, как котенка и отнес к машине, забросил в нее. И сел сам.

— Куда ты меня везёшь, придурок! — кричала я на заднем сидении и дёргала ручку, пока он одним хлестким ударом не угомонил меня. Как и обычно.

— К таким как ты и твоя мать.

Мы немного не доехали до Москвы. Оказались в красивом доме из черного камня. Вот только красота эта была внешняя. Внутри разврат, похоть, грязь и не истребимый запах наркотиков. Вокруг валялись женские, голые тела, худые. Безжизненные. И один из мужчин, что вышел из комнаты, сбоку бросил одну девушку, а другую потащил с собой. И девки не сопротивлялись. Казалось, им нравится, но даже тогда я осознавала, что они под кайфом.

Именно в тот момент я поняла, что готова на все, только бы не оказаться здесь, на задворках жизни. Стала самой правильной, самой послушной, самой лучшей дочерью.

И слова Андронова на обратном пути укрепили мое желание быть идеальной.

— Жизнь, Светлана, как джунгли. Ты либо хищник, либо незаметный, сливающийся с местностью зверек. И если незаметный беззащитный зверек начнет рычать и привлекать к себе внимание, его сожрут. Потому что у него нет не единого шанса противостоять хищниками.

— Таким как вы?

— И таким как я…

— Но ведь вы не всегда были хищником?

— Всегда, но ты права, некоторым хищникам нужна дрессировка, чтобы они научились рвать мелких зверей.

Еще тогда все эти метафоры плохо укладывались в моей голове. И тем не менее я приняла их как данность и научилась быть незаметной.

И сейчас все может пойти к дьяволу, если я выгляну в окно. Туда, где виднеется огонек сигареты.

Если открою окно, давая знак, что на сегодня готова забыть все разногласия, просто молчать. Только чтобы ощутить Максима рядом. Только чтобы почувствовать его в себе. То рискую быть сожранной. Рискую. Очень рискую, но иначе не могу. Не могу упустить шанс на несколько часов в объятиях любимого. Тем более, что родителей сегодня нет в доме.

Вспомнилась мысль сделать Максима тайным любовником. Но похоже, придется ее отмести, как идиотскую. Моё предложение Максим даже рассматривать не будет, но… С другой стороны, ведь можно увлечь его не словами. А более действенными способами. Договориться. Сделать послушным, просто показать, что его ждёт в случае хорошего поведения.

Делаю глубокий вдох и выхожу из-за шторки, чтобы он меня увидел.

Смотрю через стекло в глухую ночь, на забор, где, покачивая ногой сидит Максим. Узнать его не невозможно. Только он так поджимает колено, только он держит сигарету большим и указательным пальцем. Только он безумного любит балансировать на краю. Чем сильно пугал меня в Москве. Балансирует на краю, как и я.

Подношу пальцы к ручке, очень четко чувствуя на себе его взгляд. Острый. Резкий. Чувственный. Он хочет меня. Его слова про все щели до сих пор сидят в мозгу, как намертво вбитый гвоздь.

Шумно выдыхаю и распахиваю окно, сразу почти задохнувшись от потока свежего воздуха. Ловлю его ртом, ощущая, как лёгкие заполняются до отказа, словно сигаретным дымом, который Максим очень эротично вдувает в мой рот. Сердце стучит где-то в горле.

Максим поднимается на заборе, во весь свой рост, смотрит прямо на меня, выкидывает сигарету и за ней же прыгает. Высота два метра.

Я ахаю, прижимаю к сердцу руки. Выдыхаю облегченно, когда он, как кот приземляется на все четыре лапы и стремительно мчится ко мне. Как рыцарь, который хочет спасти свою принцессу от чудовища. Но иногда мне кажется, что чудовище — это он.

Ловко взбирается, смотрит снизу-вверх. Меня охватывает страх, что вот сейчас он начнет смеяться и глумиться, что он разрушит всё то, что может быть между нами этой ночью.

— Я ничего Тохе не говорил, просто он не дебил, а я в облаках летал, — слушаю сквозь транс его низкий, спокойный голос и верю. Верю. Верю! Не могу иначе.

Мягко киваю, и отхожу от окна, на подоконник которого тут же взбирается Максим. Спускается на пол, скидывает кроссовки и закрывает окно. Задергивает шторы, и мы останемся в кромешной тьме.

Но глаза быстро приспосабливаются, и я вижу жесткие черты лица, столь же жесткое тело. И различаю, как он тянет за кофту, показывая блеск потной кожи твердого пресса, поднимает брови….

Наверное, ждёт, что закричу, что потребую убраться, но молчу. Не думаю. Только чувствую.