Мягко приземлившись неподалеку, Шакко шевельнула ушком, прислушиваясь, и, сделав еще пару фотографий, хотела было уже уйти, как вдруг услышала шаги — обернувшись, она приметила согбенную фигурку монаха, чья голова была прикрыта балахоном. Протянув руку в сторону девушки, мужчина будто бы подался в ее сторону, но Шакко, фыркнув, создала новый шарик пламени.

— Не обманешь, тварюшка.

***

— Гоменасай[4]! — стоя на коленях в кабинете директора, Шакко прижала ушки к голове, пока ее отчитывали. Лисица с белоснежным мехом, несмотря на внешность молодой девушки, все равно создавала впечатление опытной и мудрой женщины, что легко читалось по глазам, поэтому к ней обращались не иначе, как «Бьякко-сенсей».

— Шакко, извинений мало! Мы должны помогать людям, а не калечить их! И что делать с полем? Ты все его спалила! — ушки белоснежной лисицы мелко подрагивали от гнева, пока хвост тихо шелестел, касаясь обивки большого кресла. Директор была настолько разъярена, что часть бумаг, лежащих на столе, уже давно спорхнула на пол от колебаний воздуха, вызванных движениями ее хвоста.

— Гоменасай, мама!

— Не мамкай! Ты такая же ученица, как и все, я не вправе делать для тебя особые условия... Один твой вид уже был бы достаточен для того, чтобы тебя выгнать, бунтарская ты лиса! Где юката?! И простит меня Инари-сама, но почему ты таскаешь с собой еще и это порождение Древних?! — потрясая смартфоном, директор подошла ближе и схватила дочь за ушко.

— Ай-яй-яй! Я поняла, поняла! Но монах мог быть нодзути, разве нет?! — пытаясь высвободить ушко из цепких пальцев матери, девушка подлетела в воздух, за что и потеряла власть над вторым ухом.

Прищурившись, Бьякко отпустила дочку, и та, схватившись за ушки, обиженно надула щеки.

— Мог быть. Потому и не отстраняю тебя от практики, однако... Теперь будет одно условие, — коварно усмехнувшись, белоснежная кицунэ подошла к столу и глянула на дочь через плечо. — Ты должна призвать себе кицунэ-цуки[5].

Широко раскрыв глаза, Шакко издала фырканье, но быстро замолчала под грозным взглядом матери. Ей ничуть не хотелось обременять себя «помощницей», тем более, если получится такая, что будет постоянно ныть и причитать, что все не по традициям... Одной как-то проще.

— Не смотри так. Призыв и совместное проживание, как и служение Инари-сама, дисциплинируют, хочешь ты сама подобного или нет! — безапелляционным тоном заявила Бьякко, кивнув сама себе так сильно, что ушки качнулись. — Я уж постараюсь, чтобы тебе нашлась достойная компаньонка... Говорят, что в Мотоносуми-инари[6] приходило уже немало воинственно настроенных мико[7], так что самое время и тебе обзавестись поддержкой! — уверенным тоном закончила директор, твердо решившая, что убедила дочь.

«Ага, и вынесут мне мозг божественными делами...» — подумала Шакко, но сказать вслух не рискнула. Безвольно повисший хвостик, прижатые ушки и скорбь на лице выражали полное повиновение словам матери, так что уже буквально через пять минут девушка оказалась во внутреннем храме академии в окружении других учениц, преподавателей и, конечно, Бьякко.

Зачерпнув ковшиком воды из источника Призыва, связывающего ученицу и призываемую компаньонку, как дуэт Сюрьо, «начальника», и «ёриката», помощника, Шакко проглотила немного жидкости и, держа в руке древнюю глиняную чашечку с кутиками но сакэ[8], созданным Небесной лисицей, взяла небольшой листок бумаги. На нем сами собой стали формироваться символы, затем зал озарила яркая вспышка — и перед ногами Шакко оказался абсолютно мокрый черноволосый парень с раздутым рюкзаком за спиной.

— Мужчина?! — ахнув, все лисицы начали тихо перешептываться, пока Бьякко, постаравшаяся не выдать свое изумление, не захлопала в ладоши, призывая затихнуть.

Внутренний храм вскоре заполнился тихим шепотом, и Бьякко, понимая, что произошло нечто из ряда вон выходящее, отдала несколько резких указаний стоящим рядом преподавателям: каждая из них была лисицей в годах, одетой по традициям Академии в свободную юкату, отличались лишь цвета. Сама же директор в этот момент щелкнула пальцами, и мокрый вторженец оказался подвешен в воздухе и в таком виде перекочевал из общего зала в служебные помещения.

Лео пришел в себя не сразу, ощущая странный озноб и холод, несвойственные даже для того, чья одежда была насквозь мокрой. Успев лишь мельком осмотреться, он удивился самую малость: в конце концов, в последние годы всевозможных странных существ ему попадалось чересчур много, а после такого красивые дамочки со звериными ушками казались далеко не самым худшим раскладом. Гораздо больше волновало, как он вдруг вырвался из лап нуси и оказался незнамо где?

На фоне этого непродолжительный полет по воздуху не успел оставить ярких впечатлений, а вот болезненное приземление на каменный пол, во время которого Лео приложился об увесистый кусок звездного металла, спрятанный в рюкзаке, оставило куда более неприятные эмоции. Впотьмах, среди щеток, тряпок и прочего инвентаря для уборки, юноше явно решили устроить разговор по душам.

В комнате оказалось пять женщин, из которых три были лисицами: Бьякко держалась чуть позади, стоя рядом с ошарашенной Шакко. Впереди всех расположилась Ями-сенсей, преподаватель, известная своим резким характером, а возле нее наготове стояли две мико из числа ее ёрикат: обе в легких пластинчатых доспехах и с руками, лежащими на рукоятях клинков.

— Кто ты такой?! — сощурившись, крикнула Ями, отчего ее фиолетовые ушки встали торчком. Суровое лицо можно было охарактеризовать, как «выражение ледяной красоты», но, несмотря на это, Лео не был готов к тому, чтобы на него кричали, пусть и привлекательные дамы.