Старые сотрудники управления иногда забывались и называли работу службой. Это не приветствовалось. Не служба, а работа.

– I’ve got a dream job [3] , – говорила Анна.

Она наслаждалась командировкой и новыми людьми вокруг, любила вечеринки и ощущение всесилия, которое давали конспирация и прикрытие.

В школе Денис Александрович почти не появлялся, но наблюдал за ними, присутствие его ощущалось, в редкие встречи он задавал вопросы не оставлявшие сомнений – теперь он всегда рядом. Ощущение всесилия появилось именно тогда. На поверку, если копнуть глубоко, не всесилие это вовсе, но тотальное погружение в поток, в общую силу, которая всегда вокруг тебя и с тобой, которая придёт на помощь и защитит, и нужно ей за это немного. Тебя, со съеденным вчера стейком и сегодняшними липкими снами. Всего лишь тебя. Всего тебя.

Когда однажды учитель оставил их со Станиславом после окончания занятий в классе и мягко, без нравоучений, почти равнодушно рассказал – вмонтировал в них информацию, именно так он воспринимал обучение своих избранных – о контрацепции и опасности психологической зависимости от юношеских привязанностей, было даже смешно немного. Стас тоже улыбался, воспринял как вызов им, уже единому существу, но для них не существовало по-настоящему страшных вызовов, в этом они были уверены.

Позже, к окончанию третьего года обучения Маша как-то одномоментно поняла, что у неё нет теперь ничего своего и нет секретов, что значение имеет лишь то, насколько узок или широк круг людей, знающих о том, что она умеет.

– Приказ сложнее всего допустить в область частного, – сказал тогда учитель, сидя за своим столом и сложив перед собой руки.

До этого была беседа о том, чт'o есть у сотрудника государственной безопасности частного, где начинается зона недопустимой депривации и есть ли она, эта граница недопустимости. Избранные впитывали. Эта тема начинала пугать, всем хотелось оставить в себе что-то для себя самого.

Слушали все. Внимательно слушал Игорь Сидоров, сын давно нейтрализованного чуждого московского писателя. Маша с недавнего времени видела его «особенные» взгляды и пресекала попытки стать ближе, интеллигентные попытки, в этом ему не откажешь. Видела и то, как он смотрит на Стаса. В этих взглядах потомственная столичность исчезала, это был взгляд альфа-самца на соперника. Который, впрочем, не реагировал. Был намного сильнее.

Маша давно уже думала о том, что тогда говорил учитель.

Вчера им со Стасом было хорошо, и она смотрела в его глаза, она хотела, чтобы он не торопился и не останавливался. Он почувствовал – она сделала так, чтобы он почувствовал. Утром их группа работала в лесной полосе препятствий, а это много бега, преодоление оврага, уход от погони по холодному мартовскому ручью, на берегах которого оплывающие сугробы с твёрдым настом – на нём едва видны следы мелких зверей, и метание ножей – их выдавали по десять каждому бойцу, так их называли тренеры. Тяжёлые, короткие, без рукояти, которая нужна лишь в ножевом бое, а для метания важнее другое – балансировка. Отслеживалось всё: количество бросков – умелые метатели на бегу забирали из мишеней оружие, и оно снова шло в ход, – сила и, конечно, точность.

Маша слушала учителя, и вдруг оно свалилось на неё – ощущение, которое осталось потом навсегда. И накануне вечером, со Стасом, и утром в лесу – всё это лишь навыки в глазах тех, кто смотрел на неё и будет смотреть теперь всю жизнь. Контролировать оргазм партнёра и метать боевые ножи в условиях встречного боя на незнакомой лесистой местности с эффективностью 67 процентов? Полезные навыки, важные. Но важнее то, что ей применять их нужно будет по приказу тех, для кого обладатель любых умений – не более чем орудие с определёнными техническими характеристиками.

– Это и есть граница всесилия. Когда понимаешь, что всё, что у тебя есть, тебе не принадлежит, – сказала она тогда учителю.

– Всесилия человека нет, – не задумываясь ответил он, – есть всесилие разума. А он не принадлежит одному человеку. Ни один обладатель большого ума не мог пользоваться им в одиночку. Быть достаточным лишь для себя самого – счастье, которое может подарить только глупость.

Анна глупой не была. Но ей нравилось быть в этом потоке силы коллективного разума, нравилось выходить на связь с кураторами проекта, входить в контакты и использовать навыки. Любые.

Маша пошла на их небольшую кухню, достала четыре яйца, налила в небольшую белую кастрюлю в крупный красный горошек воду, положила в неё яйца, поставила кастрюлю на плиту. Газ горел бесшумно, некоторые струйки синего огня выскакивали из-под дна кастрюли и исчезали. Красные ягоды на белом снегу, подумала Маша. Надо сменить посуду. Не время сейчас вспоминать об этом. И не будет такого времени больше.

Сыр, яйца, хлеб, кофе.

– Опять без бекона, – шутливо проворчала Анна, усаживаясь за стол.

Она любила поесть, делала это обстоятельно, но быстро.

– Да, некоторым надо беречь форму, – в тон улыбнулась Маша.

Анна рассмеялась, начала есть.

– А теперь скажите мне, госпожа Мария Кремер, в чём вы пойдёте на сегодняшний вечер? – уже без улыбки спросила она.

Да, вечер предстоял важный. От него зависело многое, а главное – останутся ли они здесь. Ошибиться нельзя было ни в чём. В одежде тоже.

– Прислушаюсь к вашим рекомендациям, мисс Анна Томпсон, – ответила Маша и встала из-за стола.