К вечеру во дворце появился мастер Лестар. По каким-то делам он ездил к подземным рудокопам и теперь возвращался в Фиолетовую страну. Разумеется, он не мог не заглянуть в Изумрудный город. Тем более, что Железный Дровосек просил его передать кое-что своему сердечному другу Страшиле.

Когда Дин Гиор, Фарамант и Кагги-Карр, перебивая друг друга поведали ему о случившимся, огорошенный мастер надолго задумался.

— У меня есть только одно объяснение происходящему, — наконец сказал он. — Такое могло произойти лишь в том случае, если у правителя заржавели в мозгах иголки и булавки.

— Ер-р-рунда совер-р-ршеннейшая! — каркнула Кагги-Карр. — Когда у Страшилы ржавели булавки, он становился рассеянным и забывчивым, но никак не злым. К тому же, пр-рофилактическая замена булавок и иголок пр-роводилась всего два дня назад. Я сама на ней пр-рисутствовала и могу подтвердить. Мозги у правителя в полном пор-рядке.

— Да-да, — согласился и Фарамант. — Мы отвесили правителю отборнейшие отруби и очень тщательно перемешали их с самыми острыми иголками и булавками. Я могу даже показать вам упаковку из которых мы их брали. Вот, посмотрите.

Фарамант подал Лестару картонную коробку наполненную блестящими булавками и иголками.

— Их прислал в подарок Страшиле сам Гудвин, — пояснил Фарамант. Он продолжил, понизив голос и многозначительно улыбаясь. — Как мы знаем, Великий и Ужасный у себя на Солнце открыл скобяной магазин и торгует там такими булавками. Говорят, дела у него идут очень успешно.

Мастер Лестар собственноручно убедился в остроте булавок и иголок, затем внимательно изучил коробку. На одной стороне коробки был наклеен ярлычок с надписью «Made in China».

В центре одной из площадей Изумрудного города, там, где с недавнего времени начались работы по возведению памятника неизвестно кому, неторопливо работали два каменотёса. Один пожилой, крепкий, слегка сутулый, с румяным, широким лицом никогда не унывающего балагура. Второй значительно моложе, обличьем простоватый и недалёкий, явно житель деревни, недавно попавший в большой город на заработки. Пожилой, судя по всему, в родне имел Болтунов, поскольку языком молол, не переставая.

«Вот так оно и было. Прилетает, значит, однажды к Страшиле, к правителю нашему трижды премудрому, ворона Кагги-Карр, мы с тобой вчера её на рынке видели, прилетает, понимаешь, и говорит человечес… в общем, рассказывает. Так, мол, и так, появился в Голубой стране некий угрюмец из бывших по имени Урфин по фамилии Джюс. Из каких, спрашиваешь, бывших? Ну, из этих, из зловолшебных приспешников. С ходу объявил себя ни много ни мало колдуном, натесал топором огромных деревянных болванов с оскаленными мордами, оживил их каким-то непонятным гуррикапом, и через то натурально сделался у жевунов самым главным, а они и не пикнули. А ты попробуй-ка пикни, когда этакий болван с дубиной стоит над твоею душой и того гляди приголубит тебя по голубой шляпе. Только бубенцы и звякнут на прощанье. М-да. Болванов этих, говорят, потому и прозвали дуболомами, что они своими дубовыми колотушками всё вокруг ломают с превеликим удовольствием, только прикажи. Что говоришь? Иначе рассказывали? Знаю, знаю, слыхал я такую байку, что он своих дуболомов в огороде выращивал, как репу или там кукурузу. Да только всё это неправда, я тебе говорю, а уж мне-то точно известно.

В общем, чуть ли не с полсотни таких болванов Урфин себе вытесал. Рукастым оказался, да упёртым каким! Другой на его месте вытесал бы с десяток — да и довольно. А этот, слышь, увлёкся. Затянула его, видать, работа. Потом глянул — мать моя жевунья! Энто ж цельная армия получается. А значить что? Правильно, выхода нет, придётся Изумрудный город завоёвывать. С такой бандой на что помельче серьёзному человеку и замахиваться стыдно. Вот Урфин так и заявил. Город, говорит, захвачу, чучело соломенное (это он так, типун ему на язык, о правителе нашем отозвался) свергну, сам на трон сяду, буду новым Гудвиным, говорит.

А ворона по ту пору как раз на родине гостила, в Голубой стране. Проведала про таковские крамольные речи, всё бросила и помчалась в Изумрудный город с докладом. Прилетает встрёпанная, перепуганная, сразу во дворец шасть! — ну и огорошила нас, вестями-то недобрыми. Что тогда началось — не перескажешь! Шум, крики, вопли, беготня… Давненько такого не бывало, чтобы на нас вражье войско войной шло. Да никогда, почитай, и не бывало. На Бастинду-то мы, помнится, сами в поход наладились, век бы тот поход не вспоминать. А тут, глядь, на нас идут войском деревянным.

У правителя нашего Страшилы от таких новостей иголки с булавками из головы повылазили. Как, понимаешь, быть, что, скажите на милость, делать? Под злобного Урфина идти гордость не позволяет, значит что, ополчение надо собирать, город от ворога оборонять, авось получится отбиться. Кинули клич, раздали оружие… Мне копьё досталось, тяжёлое, старинное, едва-едва от ржавчины отскрёб. Неделю ждём, две ждём — нету никакого Урфина. Не идёт, понимаешь. Где-то застрял. Тут бы и заслать разведчика, да вот беда — приболела наша ворона! Подхватила где-то по пути заразу заморскую, этот, как его… птичий мухомор! Да, а ты как думал, тут у нас ещё и не такое бывает, только успевай поворачиваться. Лежит ворона, помирает, себя не помнит, перья на хвосте повылазили, крылья не поднимаются. Работник из неё в таком виде, сам понимаешь, никакой. Это ты, предположим, коли вдруг облысеешь, инструментом орудовать всё одно смогёшь. А вороне без перьев — никакого полёту.