Шрифт:
– Еще бы – чистая чача [2] !
– Выпьем по третьей, – предложил я.
– Выпьем!
Илларион быстро опрокинул в рот стакан и достал кисет с табаком.
– На вот, возьми мой кисет, табак у меня знатный: стамбульский! – сказал я, протягивая полный кисет.
Илларион взял кисет, понюхал табак, подозрительно взглянул на меня, но все же скрутил козью ножку, зажег, затянулся и… опрокинулся на спину.
– Что с тобой, Илларион?! – кинулся я к нему.
2
По-грузински и «почка» и «виноградная водка».
Илларион лежал побледневший, с закатившимися мазами и молчал.
– Мурада, скорей воды! – крикнул я.
Илларион отрицательно покачал головой, медленно приподнялся, долго смотрел на меня покрасневшими глазами, потом глубоко вздохнул и спросил голосом приговоренного:
– Откуда у тебя этот табак?
– Илико подарил. А что?
Илларион наполнил стакан, смахнул слезу, потом простер руку к небу и медленно, торжественно произнес:
– Боже всесильный, покарай всех жуликов и подлецов на свете! Ниспошли на Илико Чигогидзе кару, чтобы корчился он в адских муках и некому было бы подать ему руку помощи, кроме меня! Аминь!
– В чем дело, дядя Илларион?!
– К табаку примешан перец!
– Ну, тогда выпьем по четвертой, и пусть бог накажет Илико! – сказал я, выпил, и вдруг мне захотелось поцеловать длинный нос Иллариона.
– Дядюшка Илларион, дорогой мой, ты лучше всех на свете! Если б ты знал, как я тебя люблю! У тебя длинный нос и доброе сердце. Если бы не ты, мне б вообще незачем жить на этом свете. Поверь мне, дядюшка Илларион! Дай-ка я тебя поцелую!
– Ну, говоря откровенно, Зурико, дорогой, другого такого мальчика, как ты, и свет не рожал! Это пустяки, что я старше тебя на тридцать лет! Был я твоим ровесником?! Был. Будешь ты моим ровесником?! Будешь. Спрашивается, какая между нами разница? Никакой. Разве имеет значение, у кого больше волос на голове? Не имеет. Мы друзья! А потому – выпьем…
…Средь друзей хожу печальный,Я, Симона, эх, Долидзе…– затянул я песню.
– Как это – «печальный»? Что тебя печалит, дорогой? В школе обижают, да? Так вот, запомни мое слово – спалю я вашу проклятую школу! Или, может, враг у тебя завелся? Ты только скажи мне, кто он!
И Илларион потряс ружьем.
– Давай, пли, Илларион! Пусть узнает весь мир, арго мы – это мы! Ау-у-у!..
Илларион спустил оба курка, ружье громыхнуло. Эхо, словно пташка в клетке, долго бросалось от горы к горе, потом, найдя выход, выпорхнуло и умчалось куда-то…
…Я проснулся от холода, протер глаза и огляделся. По-видимому, Мурада давно закончил завтрак, убрал все со стола и куда-то ушел…
Я разбудил Иллариона.
– Не стой над головой, точно стражник! – огрызнулся он. – И убери, ради бога, ружье, еще выстрелишь, чего доброго, тогда берегись, расквашу твой дурацкий нос!
– Пройдусь немного, может, зайца встречу…
– Иди, иди… будешь стрелять – не забудь закрыть левый глаз! – крикнул мне вдогонку Илларион.
Не успел я сделать и десятка шагов, как услышал отчаянную ругань Иллариона:
– Вай, чтоб ты околела, паршивая! Дерьмо ты, а не собака! Лаять, что ли, тебе лень, ублюдок несчастный?!
– Что случилось, Илларион? – подбежал я с ружьем наготове.
– Вот, полюбуйся, пожалуйста, – сказал он, протягивая ладонь. На ней чернело несколько зернышек заячьего помета.
– Совсем еще теплые, понимаешь? – простонал Илларион и стал яростно давить пальцем зернышки. – Заяц только что был здесь, а твой проклятый пес и не учуял его!
– Где ты их подобрал?
– Да говорю же тебе, вот тут, рядом, в двух шагах! Ну-ка, живо, заходи сверху, а я подкараулю здесь! Заяц не мог уйти далеко!
Я взвел курок и медленно двинулся вверх по косогору. Вскоре я увидел общипанные побеги сои и заячьи следы. Они вели к большому кусту орешника. Я несколько раз обошел куст, потом сильно пнул его ногой. Вдруг из куста выскочил заяц – настоящий заяц: длинноухий, косой, с белой полоской на спине.
– Держи! – взвизгнул я, словно ошпаренный, и выстрелил.
Заяц, смешно пригнув уши, стрелой помчался вниз.
– Илларион, не упускай его! – орал я.
– Я здесь, не бойся!
На минуту воцарилась гробовая тишина. Затем я услышал щелканье курка, потом Илларион громко сплюнул, потом что-то плюхнулось, раздались проклятия, стоны, вздохи и потом вдруг:
– Держи, держи, Зурикела, он бежит к тебе!
Я присел и вскинул ружье… Неожиданно где-то внизу бабахнул выстрел, другой, и в тот же миг раздался душераздирающий собачий визг. В глазах у меня потемнело, ноги подкосились, и я без звука опустился на землю…
– Мурада, дорогой, взгляни на меня! – Я поцеловал своего верного пса и горько зарыдал.
– Не плачь, сынок, возьми себя в руки, – сказал Илларион, смахивая слезу.
Мурада приоткрыл глаза и взглянул на нас. Плакали все трое – я, Илларион и Мурада.