Пулеметы были установлены, чтобы бить по противнику на два километра, а под самым носом — мертвые, непростреливаемые пространства.

В многотиражке уже поспела карикатура:

«— Во, у нас в отделении оборона: если противник за два километра по деревьям лазать будет — всех сшибем.

— А если с 50 шагов в атаку пойдет?

— Ну… тогда удирать будем».

Начальник штаба не отходит от телефона.

— Так, так, так, так, — бормочет он и доедает свой завтрак. — Правильно, правильно… Так, так, так…

Кладет трубку и обращается к помощнику:

— Командир полка приказал начинать выход из боя.

Выход из боя. Труднейшая боевая операция. Утомленные, морально угнетенные, преследуемые назойливым и обнаглевшим противником, торопятся бойцы.

Выход из боя должен происходить планомерно. Огнем и штыком прикрывает рота роту. Одна рота отходит. Другая, заняв высоту, сдерживает противника, покуда отходящая рота не укрепится и своим огнем не даст возможности уйти прикрывавшей.

Большая воля, большое упорство, большая ловкость нужны командирам и бойцам. Все эти качества показал сегодня взвод Казаряна. Казарян — молодой командир. Безусым комсомольцем пошел в военную школу, кончил ее и вот командует взводом. Он немного нескладный, худощавый, сутуловатый. Пробует писать рассказы. Получается плохо. С бойцами у него отношения простые. Он любит подолгу разговаривать с ними на всякие темы у костра. Говорит он шепелявя, быстрым восточным говором. Сегодня (а потом почти всякий раз) — он герой.

Его взвод отходил последним.

Нужно было задержать противника во что бы то ни стало. Началась игра мыши с кошкой.

Вот разведка противника, она ищет красных. Где-то за нею идут уже главные силы.

— Удирать?

Но Казаряну приказано сдерживать противника. И он затаился, приник к земле. Разведка проходит мимо — не она нужна Казаряну.

Вот идут главные силы.

— Огонь!

И взвод Казаряна открывает огонь по целой колонне противника.

Останавливается противник, недоуменный, растерянный.

Быстро развертывается, думая, что имеет дело с большим отрядом красных. Принимает бой. Начинается долгая перестрелка. А когда Казарян видит, что дело затягивается и будет ему тут конец, он ловко ускользает и опять начинает канительную перестрелку.

Мечется взвод Казаряна, ускользает от наседающего противника.

Но уже совсем отрезан ему путь.

Не уйти.

Не уйти.

Бросает Казарян тропу. Без дорог, через заросли, по скалам проходит он в мирную долину реки Гудураули.

Ушел.

Ну, теперь вздохнуть бы да драпать — благо путь еще свободен. Но взвод Казаряна — ударный взвод.

Нет, драпать рано.

И Казарян организует засаду на пути, по которому, по его расчетам, будет двигаться противник.

Засели…

Противник, не видя перед собой неугомонных красных, вытянулся головными частями на тропу. Торопится догнать отходящих красных и сесть им на плечи.

Тут-то и встретил его свинец Казаряна, Били в упор, организованно и деловито.

Взвод вернулся в полк, блестяще выполнив задачу.

Так отходит полк по тяжелой, неудобной, каменистой тропе, что вьется над рекой Коблиан-Чай.

Сзади противник. Его удерживает на последних рубежах четвертая рота, прикрывающая отход полка. Планомерно идет отход. Уже вытянулись все подразделения.

Дошли до кочевки Байбург. Здесь, у реки, объявлен привал, и бойцы, вчера занимавшие оборону, рывшие весь день окопы, ночью мало спавшие, с утра дравшиеся в обороне, затем проделавшие тяжелый выход из боя, — бойцы с радостью снимали сапоги, мыли в реке ноги, сушили потные портянки, отдыхали, ели, потому что…

Да, потому что, несмотря на усталость бойцов, им предстоял еще ночной марш.

Не бывает ночей темнее южных. Какая-то плотная, осязаемая, как бархат, темень лежит вокруг. Предметы, окружающие тебя, имеют причудливые формы: так, вороная, черная в яблоках лошадь идущего впереди меня посредника кажется мне комбинацией трех покачивающихся белых пятен, иногда мне представляется, что это и не лошадь вовсе, а трехпарусная шхуна плывет, качаясь. Иногда, впрочем, та трехпарусная шхуна негромко ржет.