Промозглым осенним утром отец молчком и непомерно широким, скорым шагом привёл Василия в длинный, почернелый, шелушащийся тусклой краской длинный-длинный деревянный дом, легонько, но твёрдо подтолкнул к женщине в белом халате, какие в больнице или на коровьей ферме, уже знал Василий, носят работницы:

– Вот, Васька, твоя воспитательница – Рита Николаевна. А я потопал на работу. Смотри мне! – зачем-то погрозил он пальцем.

Рита Николаевна провела Василия в группу – в огромную, напомнившую мальчику помывочную в общественной бане, комнату, в которой сбилось ужасно много детей и пахло отвратительно, непривычно, совсем, совсем не так, как дома, – протопленной печью, смолёвыми дровами, всякими мамиными вкусностями кухни. Пыльно же было настолько, что потянуло чихнуть, – и Василий чихнул, и, являя свой норов, постарался, чтобы громко вышло, как бы назло. Воспитательница зачем-то притворилась строгой:

– Не разносить заразу! Тебе тут не дом. Ой-ой, а нахмурился-то, а напыжился! – не выдержала и засмеялась она, мягко и зыбко потряхиваясь своим пышным станом.

Дети играли, резвились, крича, смеясь, пихаясь и невесть что ещё вытворяя. В груди Василия томительно заныло боязнью, если не страхом, и он невольно задвинулся за спину воспитательницы. Но Рита Николаевна подтолкнула его к детям. Он в полшага сдвинулся и остановился: нет, не хочется в толпу! Как всё же замечательно, уютно, безопасно ему сиделось хотя и под замком, но дома, дома, в родных стенах, он так увлечённо играл сам с собой или с одноногим безответным другом Буратино! В радостной беспокойности поджидал маму, и мама непременно приходила и кормила своего сыночку вкусными обедами. Потом подоспевала из школы Наташа, которой поручалось присматривать за младшим братишкой, пока не вернутся с работы взрослые. Но Василий вихрем вылетал на улицу и этим вольным вихрем носился сколько ему хотелось, однако всегда поглядывал в даль улицы: возвращается ли с работы мама. И как усмотрит – на крыльях счастья мчится к ней; пыжась, пыхтя, помогает донести до дома очаровательно пахнущую сумку с припасами, которая всегда у мамы битком набита. Какая была жизнь! Ну, зачем, зачем его сдали в детский сад, в эту кашу-малашу из пыли, ворохов игрушек и – детей, хотя и сверстников его, но всё чужих, непонятных? Наконец, зачем ему слушаться эта чужую тётю? Рита Николевна, кажется, не злая, может быть, даже хорошая тётя, но она не мама. Не мама. Совсем не мама.

Воспитательница подтолкнула Василия настойчивее, даже жёстче, однако он, не ослабляясь, упрямо не продвигался вперёд. Натуженно заскулил, кулаком усердно растирая предательски сухие глаза.

– Вай-вай, плакса какой, а ещё мужик и сибиряк! – посмеивалась Рита Николаевна; она точно, что добродушная, но до отчаяния чужая для Василия.

Он снизу увидел её жидковатый трясущийся подбородок, который, показалось ему, вот-вот оторвётся, плюхнется и следом брызнет в него какой-нибудь гадостью, и заголосил громче, злее, уже почти что по-настоящему. И, наверное, Василий не пошёл бы к детям, по крайней мере добровольно, по-доброму, если бы сердце его не помнило слова мамы – надо идти к людям.

Воспитательница почувствовала – её новый питомец чуть расслабился, плечами слегка сник, и она в мгновение ока втолкнула его к детям:

– Петя, мальчики, а ну-ка возьмите этого трусишку к себе!

И Петя, крупный, важный, с выпуклыми ляжками мальчишка, живо заволок Василия в общую кучу.

– Будешь медведем, а мы – охотниками, – повелительно объявил он Василию, горделиво подкидывая в руке детское двуствольное ружьецо.

По команде Пети мальчишки повалили Василия на пол, поставили на четвереньки, сами разбежались по углам, за шкафы и столы и стали выкрикивать:

– Бах! Бух! Трах-тах-тах!

С гиканьем подбежали к ошеломлённому Василию, перевернули его на спину:

– У-ух! здоровущего мы медведя пристрелили!

Растянули Василия за руки, за ноги и принялись понарошку разделывать: голову, лапы отрубать, шкуру сдирать. Василию было щекотно, но он не мог засмеяться, потому что сердце его жгла обида: почему именно его сделали медведем, заставили стоять на четвереньках? Василий не прочь стать охотником, а не унизительно распластанной тушей. Он вскочил на ноги, метнулся, нечаянно ударил локтём Петю. Тот мгновенно и с весёлой сноровкой ответил выбросом ружья в его живот. Василий чуть было не заскулил от боли, однако сдержался, выскользнул из толпы и убежал к окну, будто через него можно было вырваться на волю; мальчишки надрывались вслед:

– Посмотрите, посмотрите: новенький чокнутый какой-то!

Возле окна было спокойнее; во дворе мокрые голые тополя, небо тяжёлое, но тихое, застывшее. Василий прильнул носом к студёному, влажному – со слёзками – стеклу, как он любил это делать и дома. Лучше бы оказаться там, на улице, в сырости и холоде! Хотелось побыть одному; а самое желанное – забиться бы в какой-нибудь тёмный, тёплый уголочек да поиграть бы всласть со своим молчаливым, верным Буратино!

Неожиданно все стали суетиться, побросав игры, когда воспитательница громко возвестила:

– Руки мыть! Строимся на обед. Живее, живее, детишки! Молодцы, молодцы!

Василию не хотелось куда бы то ни было идти, тем более строиться, опять мешаться с толпой; он задвинулся за шторку и даже вцепился в подоконник. Отчаянно смотрел то на воспитательницу, то за окно. Рита Николаевна громоздко решительной поступью подошла к Василию и отдёрнула его от окна.

– Не хочу, отстаньте! Отстаньте!

– А ты, Вася, захоти, – и за руку с неумолимой ласковостью, с подрагивающей на губах улыбкой установила его в строй.

По одному подходили к умывальнику, смачивали руки, становились возле уже накрытых столов и ожидали команды.

– Сесть, – услышали, наконец.

После обеда – прогулка. Рита Николаевна снова построила свою группу и на улице сказала, поспешно и механически указывая рукой:

– Туда не ходить, сюда носа не совать, к забору не приближаться, на деревья не лазить, а кто не послушается, у того скалкой одно место буду греть, – улыбнулась она.

Василий понял, что играть можно только лишь под грибком в твёрдом сыроватом песке, на качалке и возле воспитательницы. Под грибком ему вскоре прискучило копаться, на качалку не пускали Петя с друзьями, а возле воспитательницы стоять ему никакого интереса не было. Подошёл к забору и через щёлку заглянул на улицу. Дорога – грязная, разбитая, дома – вылинявшие, однообразные, но – там воля, там воля, там где-то родной дом, там – мама, мама! И любимый, сейчас совсем одинокий и заброшенный друг Буратино!