Когда девчонка неуклюже дёрнулась, хватаясь руками за воздух, он испугался. Данила был уверен, что не боится никого и ничего, но сейчас впервые понял, как сильно ошибался.

Если бы она только знала, сколько раз он наблюдал то же самое — вряд ли бы пошутила так жестоко. Увидев её лежащей на полу, с этим до боли знакомым пустым и стеклянным взглядом, он в полной мере ощутил, что это такое — отчаяние и бессилие.

Так всегда бывает, когда что-то необратимо теряешь, и только потом начинаешь понимать, как много оно для тебя значило.

В этот момент Снайпер понял: всё, что было для него ценно — разрушено, и это необратимо!

Оттого ещё больше захотелось её придушить, когда она звонко смеялась своей шутке.

Данилу развели как мальца. И главное, кто? — девчуля, которую и так многие были бы не против убрать, не допустив тем слияния Пылёвых и Бестужевых.

А на смену злости вдруг пришла жалость. Давление, которое оказывал на неё собственный отец и с которым она боролась, как могла, затронули потайные струны его души, о наличии которых он даже не догадывался. Она была разменной монетой, марионеткой в руках крупных воротил бизнеса. А кому как не Дане знать, каково это?

Но помимо жалости, было что-то ещё. Что-то, что он не мог объяснить, но, тем не менее, это не давало ему покоя. Как будто что-то внутри него надломилось. Собранность, внутренняя дисциплина, привычка к ответственности — всё то, что было его неотъемлемой частью, сейчас дало трещину. И всё из-за неё. Из-за девочки с Рублёвки, которая его злила, но вместе с тем притягивала, как будто магнитом.

Скорее всего именно тогда он впервые понял, что влюбился. Отчаянно и по-мальчишески глупо. И от того, что какой-то придурок мог запросто получить то, о чём Снайпер и мечтать не смел, его пробирало до дрожи, до неописуемой иррациональной ярости. Можно было до бесконечности лежать ночами без сна, таращась в потолок. Можно было резать себе кожу на пальцах или биться головой о стенку, чтобы заглушить эту тупую боль и думать: будь я на его месте…

Он видел как она плакала из-за броши своей бабушки. Спрятавшись за углом, она тогда даже не подозревала, что и он подсматривал за ней, как какой-то школьник. И уж тем более она не могла знать, что это был именно он, кто выкупил назад эту дурацкую брошь. Витя вначале собирался это сделать сам, но постоянно занятый своими проблемами, со временем просто махнул рукой.

А вечером, перед её первым балом, что-то изменилось. Решение пришло само собой — сразу, как только он её увидел в белом платье, спускающуюся под всеобщие взгляды по лестнице. Если ангелы существуют, то они должны выглядеть именно так. Данила сжал кулаки, спасаясь от подступившего необузданного желания обладать ею. Он захотел её настолько, что никакие доводы разума не смогли заглушить этого дикого, до боли, до дрожи влечения. Он хотел её! Для себя хотел! Стиснув зубы, Снайпер отвёл взгляд. Было невыносимо смотреть, как этот урод целует его девочку. Самую красивую и желанную на свете! Он сам не понял, когда именно она вдруг стала «его», но рука сама собой потянулась к кобуре. Спасла урода Нинэль, закрыв собой цель и подталкивая её на выход. Пелена тут же спала с глаз, обнажив приличную трещину в его железобетонной выдержке. А следом появилось знакомое чувство свинцового спокойствия и понимание того, что всё произойдёт именно сегодня. Искусство, которое Снайпер когда-то похоронил, вновь пробудилось, отзываясь слабым покалыванием в пальцах руки, сжимающих рукоять пистолета.

— Это «глок» — австрийский самозарядный пистолет, — Бультерьер передёрнул затвор… наверное. Такая длинная железяка поверху, от дула и до самой рукояти. — Удобный, надёжный, простой в обращении — тебе подойдёт.

С этими словами он лихо прокрутил его в воздухе и протянул мне, рукоятью вперёд.

Я покосилась на оружие. Ну, пистолет как пистолет. Чёрный.

— Нет. Не хочу, — отрицательно мотнула я головой. А для убедительности ещё и завела руки за спину, сцепив пальцы замком. Не люблю оружие, да и глазомер нарушен напрочь. Раньше Алиска постоянно таскала меня с собой то на пейнтбол, то на боулинг. Причём она ведь прекрасно знала, что в обоих случаях я полный и абсолютный антиталант. Если хоть один из двадцати пейнтбольных шариков достигал цели — это уже была для меня большая удача. Поэтому, заведомо зная результат, позориться перед Бультерьером не хотелось совершенно.

— Принцесса испугалась? — саркастически поднял бровь.

— Слушай, я же просила, не называй меня…

— А как ещё мне тебя называть? – перебил он меня. — Без своего отца ты — никто. Ты ничего не умеешь, даже постоять за себя. А я не смогу быть рядом постоянно, чтобы защитить твою царскую персону.

Бультерьер заведомо меня провоцировал и ему это, чёрт возьми, удалось! Ведь всё, что он сказал, именно так и есть.

«Ладно, банкуй!» – мысленно махнула я рукой, но на всякий случай обиженно отвернулась, для проформы.

Если откровенно, после утреннего разговора «по душам» я вообще не знала, как себя с ним вести. Вопросы в моей голове только множились, а отвечать на них Бультерьер больше не собирался. Видимо, лимит его красноречия на сегодня был исчерпан. Зато пока я ещё спала, он успел закупиться продуктами и одеждой. Я только диву давалась, как в этой глуши он сумел раздобыть и то и другое. Впрочем, мой вопрос ожидаемо остался без ответа. Ах да, папина машина тоже куда-то исчезла. Предполагаю, её он спрятал в лесу. А теперь вот, привёл меня на полянку, к слову, весьма живописную, и тычет в руки оружие.

Скрипнув зубами, я бросила злобный взгляд на «глок», как будто это он был виноватым во всех моих злоключениях, и решительно протянула руку.

Ну что сказать. Впервые в жизни держать оружие было волнительно, пришлось перебороть некоторый страх — всё-таки не в водяные пистолетики мне предлагали поиграть.

Хоть «Глок» и оказался не слишком тяжёлым, но когда Бультерьер вложил мне его в ладонь, от неожиданности моя рука отвисла, что снова вызвало на лице мужчины скептическую ухмылку. Сам-то он держал его как пушинку.