Когда являлась Машка, любимая приходящая женщина, его логово обретало признаки места, где можно жить, а не только пьянствовать и писать не очень талантливые картины… Машка раскладывала вещи, отмывала засохшую закуску с щербатых тарелок, выносила пустые пивные бутылки и варила суп, осознавая полную бесперспективность происходящего. Любимая женщина была Климу удобна: пришла-ушла, терпелива, не давит, не терзает претензиями и надеждами. Клим дважды обманывался. Предыдущие варианты были предсказуемы до пошлости. Женщины тихо и вкрадчиво вносили себя в его жизнь, а, получив статус жён, хотели, чтобы Клим ночью не пил с друзьями в многочисленных художественных мастерских, разбирался со своими депрессиями как-то иначе, днём ходил на работу, в середине месяца приносил аванс, а в конце – получку. Обнаружив полное непонимание и несоответствие взглядов, Клим без сожаления разрушал свитое гнездо, считая, что лучше быть одиноким и не понятым, чем просто не понятым. Жестокая действительность убивала любовь. Художник должен быть свободен. От всего! Выезды на этюды в любое время года – это обязательное условие свободной жизни. Захотел – уехал. Куда? А куда захотел, туда и уехал! Одно время пристрастился писать старые поселковые станции. Получалось мило, с настроением грусти и ожидания. В этом сентябре внутренний голос заставил его выйти на станции Большие Липки. Понравилось название и поля вокруг. Снял комнату у Татьяны, женщины средних лет со следами былой красоты, которую сельский быт разрушает быстро и навсегда.

Как сегодня Климу хотелось доспать! Татьяна на цыпочках ходит, боится дверью скрипнуть, на котов шипит, а тут которое утро начинается с грохота. Звуки не были случайными. В них была закономерность, и даже некая злонамеренность. После вчерашнего болела голова, в ней лупили барабаны, и всё это сливалось с уличным кошмаром. Клим вскочил с кровати и босиком выбежал за ворота.

Мимо дома по колдобинам размытой дождями дороги, человек тащил за собой большую четырехколёсную телегу. Она доверху была наполнена ржавым металлическим старьём в союзе с прочим хламом. Содержимое телеги подпрыгивало и громыхало на каждой рытвине. На телеге сверху сидела тощая полосатая кошка. Она терпеливо переносила тяготы поездки. Клим подошёл к мужчине и, рванув его за плечо, остановил движение. Человек резко обернулся, испуганно вжав голову в плечи. В голубых глазах какая-либо мысль отсутствовала. Глупая улыбка странно кривила лицо.

«Идиот», – понял Клим, но общение продолжил.

– Ты чего каждое утро гремишь своими железяками? Тащишься под самыми окнами и будишь меня. Кто-то ещё спит в это время! Ты меня понимаешь? – усомнился Клим, глядя в остановившиеся глаза.

Возраста непонятного. На голове нелепая шапка, линялая рубашка, штаны, которые держались на худом теле благодаря проволоке.

– Ты понимаешь, что я говорю? – повысил Клим голос, раздражаясь ещё больше.

Человек вдруг пригнулся и закрыл голову руками, словно ожидая удара.

– Не надо – не надо – не надо, – скороговоркой начал он причитать, зажмурив глаза.

– Ты понимаешь, что я говорю?

– Не знаю, – произнёс дурачок, и глаза его наполнились слезами.

«Черт побери, к убогому пристаю», – остановил себя Клим.

– Тебя как звать?

– Шурка.

– Шурка, куда весь этот мусор везёшь?

– Туда, – Шурка неопределённо махнул рукой.

– У тебя, ремонт, что ли, дома? А-а-а, иди. В следующий раз, чтобы ехал другой дорогой. Здесь не ходи. Понял?

Шурка молчал. Он понимал, что на него за что-то сердятся, а это очень страшно. Страшно, когда сердятся. Мамин Толик тогда бил его, маленького, по голове всем, что попадало под руку. Он бил, было очень больно. Добрая мама плакала и закрывала его от ударов. За это Толик бил маму. Это очень страшно, когда сердятся… Воспоминания о маме расстроили Шурку, и он заплакал. Не вытирая лица, мужчина впрягся в телегу и продолжил путь.

На пороге дома стояла Татьяна и с осуждением смотрела на Клима.

–Ты чего от Шурки хотел?

–Этот ваш дурак гремит под окном каждое утро. Я думал, война началась. Велел ему помойку свою возить по другой дороге.

– Ему эта удобна, он живёт в начале улицы. Шурку грех обижать. Божий человек. Его никто не трогает, все жалеют.

– Я не против. Только достал он меня! Каждый день гремит, гад! Что он все время возит? Переезжает что ли куда?

– Один он живёт. Мать умерла три года назад. Перед самой кончиной велела ему какой-то мусор отвезти в овраг. У нас в овраге свалка. Он вернулся, а она уж мёртвая. От сердца. Царствие ей небесное… С тех пор Шурка каждый день возит всякий хлам за село. Выполняет материн наказ. Занят всё время. Когда возвращается, тоже телегой гремит. Мы все привыкшие. Иногда то же самое везёт, что утром тащил, иногда набирает там нового мусора. Вреда от него никакого.

– Как же он сам-то живёт? Без мозгов ведь совсем.

– Да устраивается как-то. И люди добрые подкармливают. У него картошка всегда посажена, лук, свёкла. Всё как при матери было. Ему немного надо. Знает как сажать, всегда помогал по хозяйству, за коровой, кабаном ходил.

– Он с рождения такой?

– Да нет. Это его сожитель материн зашиб. Маленького бил по голове, чтобы не плакал. Вот и суродовал. Шурка добрый. Если б все такими добрыми были, как он! Кабана держит, что от матери остался. Старый уже кабан, клыки отросли, страсть какие, сам тощий, чисто волк. Шурке давно говорили, чтоб продал животину, да крышу себе залатал за эти деньги. Не продаёт, говорит: «Маманин кабан», и всё. Вроде как в память о матери свинью бережёт или ждёт, что мать вернётся. Дурак, одним словом.

– Вот она, правда жизни. Только дураки у нас добрыми бывают. Разговаривать умеет? Я что-то не понял. Или совсем ничего не понимает? – спросил Клим.

– Говорит. Это ты его, верно, сильно напугал. Мы все привыкли. Ну, погремит маленько, так мы к тому времени уж все вставшие.

Климу было абсолютно всё равно, к чему тут привык народ. Жалко было испорченного утра, и болела голова.

Татьяна, трудолюбивая женщина, обладала тихим и кротким нравом. Очень старалась угодить. Каждый день пекла Климу пироги, то с рыбой, то с ягодой.