Вопреки всем стереотипам о том, что сестры близнецы зачастую понимают и поддерживают друг друга, мы с ней ругались по любому поводу. Будь то банальная помощь отцу или взгляды на систему Рая и его историю. Будто бы в нашем доме никогда не произносилась фраза о том, что важно слушать мнение друг друга, а не перебивать и кричать так, будто тебе из крыльев по перышку выдирают!

Отец невероятно гордился Катрин и частенько ставил в пример нашей младшей сестричке Эмми. Говорил, чтобы стремилась к таким же высотам, как и она. А младшая только и делала, что слушала его. А я кто!? Так, тумбочка сбоку в нашей главной зале? Хэй, я как бы тоже люблю нашу мелкую рыжую красавицу и хочу, чтобы она с меня пример брала. Не самый лучший в глазах отца, но иметь критический взгляд на жизнь тоже стоило поучиться. Да и просто, чтобы была не только холодным и строгим ангелом, но и умела веселиться так, чтобы спустя сотни лет не жалеть об упущенном времени. Чтобы не переживала после о том, что у неё была целая вечность, а она абсолютно ничего так и не знала про Землю и Ад.

А мама… Хах, мама с этого лишь смеялась. Вы бы слышали ее чудный смех. Такой переливчатый, подобно весенней капели. Отец любил сравнивать его с первой арфой, что выступает на самых главных праздниках в Раю. Пожалуй, Эмми как раз была единственной, кто был бы так похож на маму. Её огненные волосы были до самого пояса а ярко-голубые глаза смотрели на этот мир только с любовью и нежностью. Не зря отец решил именно ее себе забрать в жены, ведь если не знать деталей, можно было подумать, что она самый настоящий ангел. Даже архангелы постоянно говорили о том, что Пенелопа — так звали мою маму — абсолютно не похожа на простых итрамитасов, будто бы в ее крови никогда и не было ничего демонического. Так вышло, что в нашей небольшой семье только она меня и понимала, ну и еще Эмми. Только маме я могла рассказывать обо всех своих бедах, несчастьях, переживаниях и мыслях, не боясь, что отец об этом узнает. Я была удивлена насколько это чистый человек и даже не понимала, что же именно она нашла в Михаиле. Они ведь абсолютно разные! Он — строгий, жесткий, излишне требовательный. Она же — полная противоположность.

Ссоры, ругань, натянутое перемирие — это, безусловно давило, но, на самом деле, я бы с радостью вернула то время, когда все шло относительно мирным чередом. Когда в нашей гостиной горел теплый камин, мы сидели с Эмми и учили ее языкам, мама напевала старинные песни небес, а отец занимался с Катрин, рассказывая ей последние новости Рая и готовя к будущей важной роли. В воздухе витал аромат травяного чая с лавандой, который так любили в нашей семье. Изобретательные смертные делали достаточно занимательные вещи. На самом деле за ними было интересно наблюдать, ведь они росли, строили целые города и возводили памятники, что до сих пор стоят и радуют глаз. Мы просто наблюдали, а время, не подвластное даже самому Богу, быстро пробегало, стирая весь этот уют в песок прошлого.

В один из дней отец быстро вошел в залу. Я с Эмми и мамой сидела на диванах в гостиной и читали книги. Глухой голос в приказном тоне сообщил всего лишь одну единственную фразу: «Пенелопа, пора». Сердце в груди пропустило удар. Показалось, будто всего на одно мгновение я стала смертной и именно сейчас мне перестало хватать воздуха. Мои чувства невозможно описать словами, я не понимала почему у отца такое серьезное лицо. Точнее… надеялась, что не понимала. Ведь промелькнувшие в голове мысли — лишь страшные догадки, что похожи на ужасный сон, от которого хотелось бы освободиться теплое утро.

Однако… Это не было просто тревогой.

Мать кивнула. Тяжелой рукой она отложила книгу и кивнула мне на Эмми, чтобы я увела ее наверх в комнату. Я оставила младшую там, а сама выглянула в коридор и осторожно прокралась к комнате родителей, все еще надеясь на лучший исход.

Миниатюрный силует матери стоял перед высоким платяным шкафом, украшенным золотой резьбой, а рука будто бы не желала дергать за ручку. Пенелопа хотела растянуть это мгновение — просто побыть в доме, все еще надеется, что отец пошутил и ничего не происходит, а я про себя уже молилась, чтобы из непроглядной темноты шкафа не показалось лезвие. Последующие действия будто происходили в замедленной съемке — мать медленно открывает шкаф, осторожно, будто пробуя темноту на предмет чего-то опасного, протягивает внутрь руку и после вынимает оттуда ножны, а из них — полуторный ангельский меч. «Война», — промелькнуло в моей голове. Сердце бешено заколотилось в груди. Все тело будто бы парализовало и я не могла сдвинуться с места. Война… Какое ужасное слово для целой семьи, в которой воевать обязаны все, кроме детей. Мы оставались сами на себя, одни.

Как отвратительно и глупо. Мы ведь не смертные. Мы не должны устраивать резню, иначе чем бы мы тогда от них отличались? Да, еще тогда я поняла, что существенного различия в наших поступках нет. Мы просто обладаем силой, знанием, вечной жизнью. Не больше. Горькая обида во мне кричала и терзала сердце. Боль…жгучая, режущая и пронзающая саму душу. Было такое чувство, будто саму ранили ангельским клинком в грудь и медленно вытягивали жизнь.

Последующие дни казались вечностью. Я играла с Эмми, периодически ровным взглядом провожала Катрин и еще парочку архангелов в доспехах и все молилась, чтобы родители вернулись целыми. Даже отца я была бы рада видеть, только пусть скажет, что все позади и мы вновь дружная семья. Что наши вечера снова продляться, что будет травяной чай, потрескивающий камин и завораживающие песни матери.

К сожалению, судьба решила иначе.

Я помню, как сидела дома с Эмми. Вроде, мы читали сказки и легенды, стараясь отвлечь себя от тревожных мыслей.

— И вот гора разверзлась, а оттуда показался ма-аленький сурок, который и пугал такого же маленького, как и он сам херувима, — улыбнулась я, следя пальцем за текстом и Эмми рядом рассмеялась.

Звенящий голосок прервал громкий хлопок открывающихся и ударяющихся о стену дверей. «Что-то не так», — сразу подумала я. Руки похолодели и задрожали. Я даже не уследила, что за мной, сорвавшейся с места, тут же побежала и Эмми. Если бы я знала, что произошло… Быстро сбежав пол лестнице вниз, я увидела, как отец вносит в дом на руках маму. Закрыть бы глаза и не видеть этого. Не знать, что произошло с мамой, верить, что вернется. Тогда незнание мне показалось лучшим вариантом, чем понимание произошедшего.

— Она ранена? — спросила я с надеждой в голосе. «О, Великие Силы, прошу, пусть она будет просто ранена», — молилась я про себя, не допуская, не давая себе думать о том, что это конец, что стены этого поместья более не услышат ее мелодичного голоса и звонкого смеха. Я не хотела терять столь дорогого человека. Однако по слезам Катрин все поняла. Сестра никогда не плакала прилюдно, ровным счетом, как и отец, но сейчас и на его лице были слезы. Ноги стали ватными, а голова тяжелой.

Смерть… Отец часто повторял, что она когда-нибудь придет за всеми, но почему именно за ней? За что?