О, Эней, ты поднял на своих плечах мир мертвых,

Но теперь склонись в стыде за то, чему невольно положил начало.

В мире людей вновь завелась Лернейская гидра,

И врата в загробный мир на острове средь

винноцветного моря ждут нового Геркулеса.

Как он мог оставить такой текст на видном месте?

Я еще размышляла над страшным смыслом строк, а мои руки уже скручивали пергамент в тугой свиток. Ясно, что это сатира, причем сатира на тему самую опасную из возможных. Лернейская гидра, которая охраняла врата Аида и была убита Геркулесом, может означать только Тиберия, ведь его слово отправило в загробный мир несчетное количество людей и теперь он правит с острова. Новый Геракл? Откровенное уподобление императора чудовищу и призыв к его убийству? Неужели мой брат стал настолько неосторожен? И это после долгих лет неусыпной бдительности?

Я засунула пергамент за двойную перевязь своей туники, под грудь, куда не посмеет влезть ни один мужчина, и бросилась на поиски Калигулы.

Мне не пришлось долго метаться. Брата я обнаружила в террасном саду с стороны виллы, обращенной внутрь острова. Сады были местом отдохновения для нас – не потому, разумеется, что мы могли расслабиться там без охраны: нигде на Капри это было невозможно. Просто во дворце было нечем дышать от переполнявших его интриг и порока, а в садах по крайней мере можно было вдохнуть полной грудью и упиваться воздухом, сладким от цветущей жимолости.

Калигула и Друзилла стояли на огражденной перилами обзорной площадке и пытались отыскать остальные одиннадцать вилл императора на острове. Я подбежала к ним запыхавшаяся и с безумным видом.

– Видишь вон ту гору? – спрашивал Калигула сестру; Друзилла щурилась, вглядываясь в далекий ландшафт.

Я замерла рядом с братом и попыталась обратить на себя внимание, но от волнения не могла произнести ни слова.

– Это противоположный край острова, отсюда далеко, – продолжал Калигула. – Прямо за горой находится вилла Дианы, стоит над обрывом, как эта вилла, только пониже. Слуги рассказывали, что там есть коридор, ведущий вглубь скалы; он заканчивается огромной пещерой с озером самого синего в мире цвета. Надо его увидеть, чтобы поверить, что такое бывает. А примерно на полпути к той вилле, в нижней точке острова, около порта, стоит вилла Нептуна с термами, выходящими прямо в море. Чуть выше… – Тут он нахмурился и сбился, увидев, что Друзилла показывает на меня; с одного взгляда на мое лицо он понял, что я пришла с чем-то очень срочным. – Чуть выше, на скале, расположена вилла Марса, – поспешно договорил Калигула. – Сестра, ты чем-то взволнована?

Я кивнула и огляделась, проверяя, нет ли кого рядом с нами. Друзилла была не в счет. Ей я могла доверять. При Агриппине я, может, и смолчала бы, но Друзилла, несмотря на всю мою ревность, всегда относилась ко мне с любовью и искренностью. Пожалуй, в ее сердце не было места для иных чувств. Убедившись, что за нами никто не наблюдает, я вытащила на свет пергамент и сердито протянула брату:

– Для человека, который проповедует осмотрительность, ты весьма беззаботно обращаешься с такими словами.

Калигула непонимающе на меня уставился и осторожно взял свиток. Взмахом призвав меня к спокойствию и молчанию, он развернул пергамент и быстро пробежался по тексту взглядом.

– Опасные строчки, – отметил он.

– Вот именно! – отрезала я, пока Друзилла тянула шею, желая рассмотреть содержание пергамента. – Тебе нужно быть осторожнее.

– Мне? – Мой брат с удивлением воззрился на меня и потом улыбнулся: – Ты думаешь, это написал я?

Теперь настал мой черед морщить лоб.

– Конечно. Я…

– Дорогая моя Ливилла, неужели ты могла предположить, что я способен на такую глупость. Кроме того, хотя почерк на этом пергаменте похож на мой, у моей буквы «е» не такая широкая петля, а «в» здесь слишком длинное по сравнению с моим. И, честно говоря, если бы мне вдруг взбрело в голову написать сатиру на императора, я постарался бы придумать что-нибудь поинтереснее, чем переписывание Вергилия, и уж точно не стал бы сравнивать императора с чудовищем, охраняющим загробный мир. Кстати, Ливилла, напрасно ты расхаживаешь по вилле с этой штукой.

Я почувствовала, как кровь прилила к моему лицу – ведь он прав! Но кто же мог подложить брату смертоносную улику? Обсудить это мы не успели, потому что послышался хруст гравия под чьими-то шагами. Меня сразу охватила паника. Мы погибли! Нельзя попадаться никому на глаза с этими подстрекательскими словами! В отчаянии я уставилась на брата. Он, как всегда, сохранял хладнокровие и контроль. К моему ужасу, он ткнул пергамент обратно мне в руки, и я, обомлев, стала отталкивать свиток. Не хочу! Он же не мой! Даже если не Калигула написал сатиру, все равно она принадлежит ему, потому что я нашла ее в его комнате. И только мой брат с его изобретательным умом сможет придумать, как нам выпутаться. И почему он дает свиток мне, а не Друзилле?.. Ответ на этот вопрос я, конечно же, знала.

То был один из нескольких редких случаев в моей жизни, когда страх за собственную шкуру перевесил стремление беречь семью и брата, и до сих пор мне стыдно вспоминать о нем. Возможно – возможно! – если бы в тот день я не была столь эгоистичной и не заронила бы в душу брата зерно сомнения, все сложилось бы совсем иначе.

В конце концов Калигуле пришлось силой вложить свиток мне в руки.

– Возьми это и спрячься, немедленно! – прошипел он.

Со смертельным приговором в онемевших пальцах я не в силах была сдвинуться с места, и тогда брат мягко, но решительно затолкал меня в кустарник, росший по краю обзорной площадки. Пробираясь через жесткую колючую поросль, которая царапала мне кожу и рвала дорогую тунику, я пыталась сообразить, где нахожусь. Террасный сад с трех сторон окаймляла живая изгородь, разделенная лестницами. Внезапно я поняла, что открыла тайный мир.