— Она опять сказала, что у меня руки-крюки. И на отчетный концерт не допустит… — Надя поморщилась.

— Ирина Федоровна?

— Ну! Я эту сонатину два часа выдрючивала, а ей хоть бы хны!

— Не волнуйся, на следующий концерт точно возьмут.

— Ну да, ну да… Есть хочешь? — Надя вытащила из кармана бутерброд в пакете.

— А ты точно не?.. — Платон с такой тоской сглотнул слюну, что Надя просто протянула ему свой обед. Весь.

— Я не голодная.

— Знаешь, — Платон остановился перед входом в музыкалку: не любил есть перед кучей народа. — Ты мой лучший друг.

— Да брось ты…

— Нет, правда, — он проглотил кусок и посмотрел на Надю очень серьезно. — Я даже думаю, что женюсь на тебе, когда вырасту. И будем дуэтом выступать.

— Ну да, ну да… — она загадочно улыбнулась и толкнула дверь в музыкальную школу.

— Нет, правда. Ты что думаешь?

— Балда ты, Платон, — и, качнув косичкой, шагнула внутрь.

Наши дни

Она поднималась по лестнице решительно и неотвратимо. Как папа всегда говорил, забивала ногами гвозди. Всю жизнь боролась с тяжелой походкой. Как только научилась ходить, так маме стало прилетать от соседей:

— У вас там строевая подготовка?

— А вы в курсе, что в квартире нельзя держать копытных?

— У нас люстра качается!

— Сколько у вас народу вообще бегает?

Или просто по батарее: «Бом! Бом! Бом!».

Забавно, что детей в семье Павленко было много, — пятеро. Но звонкими пятками природа одарила только среднюю Наденьку. Хворостинка в чугунных ботинках, — так ее еще папа называл. Уж и старалась с собой бороться, наступала сначала на носок, ходила медленнее. Временами даже получалось, но сегодня выдался прекрасный повод крошить ступени каблуками.

Семь часов. Самолет — в одиннадцать. Билеты месяц назад заказаны. Репетиция — уже сегодня вечером, то есть позже лететь — не вариант. И что Платон? Ни-че-го. Тотальная непрошибаемая тишина. Тринадцать звонков на мобильный, столько же — на домашний, двадцать голосовых, и несколько емейлов. Ну, так, на всякий.

Надя поднялась на третий этаж, остановилась у знакомой двери. Уже занесла руку, чтобы атаковать кнопку звонка, но в последнюю секунду замерла. Принюхалась, как ищейка, ноздри хищно затрепетали: женские духи. Прислонилась ухом к двери. Человек без абсолютного музыкального слуха мог и не уловить мелодичное хихиканье по ту сторону. Но Надя не так просто провела детство со скрипкой в обнимку.

— Ну да, кто б сомневался, — вытащила из сумки свою связку ключей, отперла и прямо так, не разуваясь, бесцеремонно двинулась вглубь квартиры.

Абсолютным слухом обладала не только Надя. К тому же, она относилась к тем редким девушкам, которых по походке можно узнать издалека без особых специальных навыков. Поэтому еще до того, как вломиться в спальню, Надя услышала шумную возню и удивленно-вопросительное девичье бормотание.

Мизансцена, представшая перед Надей, впечатляла. Девица, похожая на молочного теленка. Не фигурой, нет. Взглядом. И белый, как кожа британской аристократки, зад Платона. Он, очевидно, думал, что если активно пихать своему теленочку джинсы, она быстрее оденется. Со стороны это выглядело, как будто Платон просто втирал одежду девушке в живот.

— Отлично, — Надя прошествовала через всю комнату, раздвинула шторы, впуская слепящий солнечный свет, и распахнула окно. — Ты на часы смотрел?

Уж слишком густ был застойный комнатный воздух. Так всегда бывает, если кто-то налегал на физическую активность.

— Надюш, вот честное слово! Я бы через полчаса уже вышел! — Платон, подпрыгивая на одной ноге, влез в трусы, и Надя позволила себе к нему повернуться.

Не то чтобы очень сильно хотелось созерцать этого похотливого засранца, но орать на человека проще, когда смотришь в его бессовестные глаза.

Взгляд, конечно, предательски скользнул ниже его глаз и вообще ниже физиономии. Надя не могла осуждать девочку-теленка: Платону было, чем похвастаться. Мышцы, заработанные годами адских тренировок и диет, действовали на женщин гипнотически. И Платон ни разу не упускал случая этим воспользоваться: он будто задался целью всему миру продемонстрировать плоды своих усилий. Из-за этого находиться с ним в одном помещении порой было невыносимо. Уж точно тяжелее, чем с пухляшом, которого Надя любила в детстве.

Заготовленная тирада рассыпалась, еще даже не попав на язык: до того умильно и виновато взлетели вверх брови Платона.

— Значит так, ты — в душ, а ты, — Надя повернулась к девице. — Собирайся и сделай так, чтобы через пять минут я забыла, как ты выглядишь.

— А ты кто такая?! — девушка предприняла невинную попытку атаковать. Не знала, бедная, с кем связалась.

— Его жена, — отрезала Надя. — Вопросы есть?

Вопросов не оказалось. Нет, девушка попыталась, невразумительно хватая ртом воздух, что-то предъявить Платону, но Надя опытной и твердой рукой выпихнула его в ванную и заперла дверь снаружи. Оставшись с Надей один на один, девочка-теленок приняла единственное верное решение и, одевшись, испарилась.