А вот еще "новый русский шолоховед" Валентин Осипов. У него нет кузнецовской учености, его опыта. Этот исследователь в жажде представить нам "истинного Шолохова" доходит в своем антисоветском радении, как сказал бы поэт, "до стона и до бормотанья". Это на живом-то материале жизни и творчества великого советского писателя!.. Все вместе неошолоховеды изображают Шолохова диссидентом вроде Щаранского, антисоветчиком вроде Радзинского, борцом против "бесчеловечной системы" вроде Евгении Альбац, разоблачителем партии и самого Сталина вроде Волкогонова... Ставят "Тихий Дон" на одну доску то с "Доктором Живаго", а то еще и с "Архипелагом ГУЛаг". "В самый раз, - пишет И.Жуков,- сравнить Шолохова и Солженицына". Сравнивать, конечно, никому не запрещено что угодно, в том числе божий дар с глазуньей. Но коллегу Осипова ужасно огорчают некоторые аспекты сравнения: видите ли, "Шолохов не признал политической праведности (!) отношения Солженицына к советской власти и к советской истории...Эх-эх..." Так что, один-то святой праведник, а другой - грешник, ему эта праведность была недоступна, так и жизнь прожил, и книги писал, эх-эх, по горло сидя в болоте с ультрасоветскими чертями да с суперкоммунистическими кикиморами. Тем не менее, Осипов гневно вопрошает кого-то: "Почему не уберегли Солженицына?!" От чего? От полоумной клеветы на Шолохова как на литературного карманника. Это же все одно, что спросить: "Почему не уберегли Ельцина от расстрела Дома Советов?" А как относились в Шолохову партия, ЦК, Сталин? Да им ничего не оставалось, как замалчивать и зажимать, притеснять и преследовать антисоветчика. Да еще как!...

Из книги в книгу переходит ужасный рассказ о том, как, по словам Колодного, "Михаила Александровича пытались разными способами отправить на тот свет". Жуков пишет: "Однажды в Москве знакомые люди из племени окололитературных прилипал пригласили Шолохова пообедать." Что за прилипалы? Откуда взялись? Сколько их? Куда пригласили? Когда дело было? Ничего неизвестно! Осипов более осведомлен: по его данным, это какой-то переехавший Москву земляк пригласил писателя к себе домой в гости. У Колодного сведения еще обширней и правдоподобней, ему известно даже имя злодея: "Некто Павел Буланов, земляк, служивший тогда в НКВД, приближенный наркома, уговорил Шолохова заехать к нему домой, выпить и закусить, что и было сделано. Съев закуску, писатель почувствовал невыносимую боль в животе." Что было на закуску? Неизвестно. Здесь осведомленней Николай Федь: "Как-то в середине 30-х годов Шолохов и отвественный секретарь НКВД Павел Буланов возвращались вместе домой". Что за ответственный секретарь? Ведь НКВД не редакция, где есть такая должность. Откуда возвращались? Почему вместе? Не совсем ясно. Но слушайте дальше: "Буланов предложил заехать к нему: у жены, мол, гости, очень интересные люди, а заодно и щенка посмотришь. "Странная жена: принимает гостей, когда муж на работе. А что за щенок? Какой породы? Откуда взялся еще один персонаж драмы? Может быть, он интересней гостей? Неизвестно. Дальше: "Заехали, но в доме никого не было." А где щенок загадочной породы? Тоже смылся? "На столе беспорядок - рюмки, посуда, словно гости были и недавно ушли вместе с домашними." Надо полагать, это для того так, чтобы не было свидетелей задуманного смертоубийства. Драматизм нарастает: "Хозяин достал початую (словно своими глазами всё видел) бутылку водки, придвинул баночку с консервами - там оставалась одна-единственная сардинка - и поднял рюмку:.." Как вы думаете. за что они выпили - за только что вышедшую третью книгу "Тихого Дона"? за первую книгу "Поднятой целины"? Ничего подобного! "Хозяин поднял рюмку: "Ну что обмоем щенка..." Не слыхивал я, чтобы обмывали щенков даже самых породистых да еще отсутствующих в данный момент. Но дело совсем в другом: "Хозяин выпил и разделил пополам сардинку, но сам есть не стал. А Шолохов и выпил и закусил." Вот оно!.. И Жуков поддерживает сардинную версию : "Съев одну сардинку, писатель сразу почувствовал невыносимую боль в животе". Сардинка? Так, может, она просто оказалась несвежей? Отравление рыбой не редкость, тем более в ту пору, когда холодильников у нас в квартирах не было. Нет. уверяют нас литературоведы-сыщики, тут было не бытовое отравление, а первый способ транспортировки на тот свет: это любезный землячок Паша или его странная супруга по приказанию наркома и. разумеется, с благословления товарища Сталина сыпанули в рыбку чего-то несъедобного, может, молотое стекло или сопожных гвоздей... Осипову ничего неизвестно ни про сардину, ни про стекло и гвозди, но он уверяет, что беда приключилась не сразу, не в гостях: "Отужинали вместе. Шолохов возвратился в гостиницу и в полночь почувствовал страшную боль. "В этом уверяет и Федь : ''В гостинице почувствовал невыносимую боль в животе". Писателя срочно отправляют в больницу. Жуков не знает, кто и в какую больницу, а энциклопедисту Колодному точно известно: в кремлевскую, что. конечно, опять весьма правдоподобно. С этим согласен и Федь. У Осипова сюжет сложнее, драматичнее: "Шолохов нашел силы вызвать Кудашева. который добился врача из правительственной больницы. Тот приказывает после осмотра: быть(Е) операции! Диагноз - приступ аппендицита. Свезли в больницу". Жуков: "В больнице врачи сказали:

"Острый приступ аппендицита. Необходимо немедленно сделать операцию". Об этом пишет и Федь. Примерно то же и у энциклопедиста, только после каждой фразы восклицательный знак. Осипов: "Пока хирургов ждали, сестра подошла - молчит, но взгляд и жесты так выразительны, что Шолохов понял: надо бежать.." Сестра? У Жукова несколько иной вариант: "Михаил Александрович заметил, что одна из врачей все время, не отводя глаз, пристально смотрит на него, как бы говоря взглядом: "Не соглашайся" .Это, мол, "второй способ" смертоубийства. То же самое слово в слово и у Колодного, только в конце опять восклицательный знак. На враче настаивает и Федь. Далее все в один голос: "Писатель так и поступил. И это спасло его. В действительности никакого аппендицита не было.

Отравление скоро прошло, боли утихли. "Осипов не согласен. что боли утихли сами собой: "Уж как удалось, неизвестно, но Кудашев помог вернуться в гостиницу и раздобыл теплого молока. Отпоил. Приступов аппендицита больше никогда в жизни не былою". Федь уверяет, что спас вовсе не Кудашев: "Отравление снял гостиничный повар, любивший писателя."

Итак. заговор не удался, ни один "способ" не сработал и нам предлагают считать это за неопровержимое доказательство того, что заговор был. А где же всё время находился землячок Паша? Неужели не рядом с жертвой своей сардины, зловещей, как пули Каплан? Неизвестно. Может быть, уже писал донесение наркому: "Ваше задание выполнено: антисоветчик Шолохов больше ничего антисоветского уже не напишет." Отменно. Однако тут опять возникает несколько вопросов. Во-первых, что стало с гостями, которые ведь тоже ели эти сардины? Во-вторых, неужели профессионалы НКВД не могли придумать другой, более надежный и менее подозрительный способ транспортировки классика на тот свет? Ведь этим способам нет числа. В-третьих, уж если по тупости избран такой именно, то неужели в НКВД для столь важной операции не нашлось столь же безотказного средства, как у Сальери, о котором он говорил: "последний дар моей Изоры"? Там сардинка не потребовалась. В-четвертых, врачи состояли в заговоре с НКВД и готовы были совершить убийство на операционном столе. Но, с одной стороны, как же так недосмотрели профессионалы, что среди этих негодяев оказалась порядочная то ли врач. то ли сестра-спасительница? С другой, если есть полная уверенность, что готовилось злодейское преступление, то почему же потом не привлекли к ответственности всех его участников, начиная со станичника Паши, тем более, что известны и его фамилия, и место работы, и даже должность? И куда этот мерзавец девался? Но главное, да где же все-таки доказательства, что был двухступенчатый заговор, а не элементарное отравление рыбой, если и вообще-то что-то подобное данному эпизоду когда-то имело место?.. Авторы уверяют, что эту байку рассказывал сам Шолохов. А почему бы и не рассказать, отчего не потешиться, если перед тобой стоит целый взвод с открытыми ртами. Ведь он любил пошутковать. Будучи уже после смерти писателя в Вешенской, И.Жуков слышал от его вдовы: "Он же такой был выдумщик!" Уж наверняка в его натуре было что-то и от Христони из "Тихого Дона" и от деда Щукаря. Иначе не написал бы их с такой пронзительной достоверностью. Еще кошмарнее историю рассказывает В.Осипов. Он предлагает читателю обратить особое внимание на запись в дневнике Корнея Чуковского от 18 февраля 1964 года : "Сейчас ушел от меня Влад. Семенович Лебедев. Вот его воззрения, высказанные в долгой беседе. Шолохов - великий писатель, надорванный сталинизмом. "Разве так писал бы он, если бы не страшная полоса сталинизма. Вы, К.И., не знаете, а у меня есть документы (не один, а несколько!-В.Б.), доказывающие, что Сталин намеревался физически уничтожить Шолохова. К счастью, тот человек, который должен был его застрелить (Опять избрали столь же примитивный способ. Ну никакой фантазии у этих энкаведешников!
– В.Б.), в последнюю минуту передумал. Человек этот жив и сейчас." Валентин Осипович, вы уже, как Кузнецов, тоже старый человек, скоро будем праздновать в Большом театре и ваше 70-летия. А чего ж темячко-то до сих пор такое мягкое? Неужели вас не удивило хотя бы то, что на последние слова Чуковский не ответил тут же стихами Есенина:

Проведите, проведите меня к нему!

Я хочу видеть этого человека! Того самого, который передумал в последнюю минуту, видимо, под впечатлением от "Тихого Дона". Не удивило вас и то, что этот человек, улизнувший от выполнения столь ответственного задания самого Сталина, судя по всему, продолжал оставаться на свободе, благоденствовал и даже пережил тирана. Это же так противоречит вашим картиночкам о том времени! А разве невозможно было найти уж если не другой, потише, поласковей способ умерщвления, то другого исполнителя ужасного замысла, который не читал "Тихого Дона"? А почему вы не принимаете во внимание, что этот Влад. Семенович был помощником Хрущева, и, надо полагать, целиком разделял сталинофобию своего патрона. И почему бы вам не подумать: если Хрущев, не имея никаких доказательств, тем не менее в своем докладе на XX съезде, где столько беспардонного вранья, бросил на Сталина тень обвинения в убийстве Кирова, то разве умолчал бы он, имея подлинные документы относительно Шолохова? Наконец, через восемь месяцев после той задушевной беседы Хрущева свергли; вскоре, едва перешагнув порог пятидесятилетия, видимо, от огорчения умер Лебедев; через пять лет в глубокой старости скончался Чуковский; а всего прошло с тех пор больше 35-ти лет, - и где эти сенсационные документы? Радзинский давным давно устроил бы из них цикл телепередач, а Сокуров смастерил бы фильм.

Да уж не на них ли именно опирается Колодный, нашедший еще одного энкаведешника, который "в последнюю минуту передумал", - тоже, представьте себе, Паша, Павлуша, Павлик. Этот Павлик не выдержал душевных терзаний, но вместо того, чтобы предупредить Шолохова о коварном замысле как-то тайно (опять же профессионал и возможности для того были), позвонил по телефону Е.Г.Левицкой, одному из первых рецензентов "Тихого Дона", давнему другу писателя, и завопил: "Евгения Григорьевна, это говорит Паша. Хочу сказать вам и передайте Михаилу Александровичу, я не виноват, меня заставили, прощайте, наверное, никогда не увидимся." Что тут можно было понять? Колодный пишет: "Эти слова вселили в душу Левицких страх, лишили покоя". Еще бы! Но я думаю, что это был страх за психическое состояние Павлика. И когда это было, опять неизвестно. И что стало с этим Павликом, как и с тем Павликом, который угощал живого классика тухлыми сардинами, тоже неизвестно... В жизни Шолохова и без вас, неошолоховеды, хватало драматизма, ему действительно в 1938 году угрожала большая опасность, поэтому не надо украшать его прекрасную биографию сенсационной клюквой, выращенной на подоконнике или на письменном столе.

В упомянутой работе Ф.Кузнецова тоже, к сожалению, не обошлось без некоторой дозы сенсационности, кое-где исследователь явно пережимает, причем в том же направлении, что и собратья. Так, он пишет, например, что инсульт, случившийся с писателем в мае 1975 года был не что иное, как "прямое следствие той травли (обвинений в плагиате), которая началась в конце 1974 года и от которой не захотела защитить его власть." Да причем здесь травля, да еще в далекой загранице, и причем власть, если писателю было уже семьдесят, когда инсульт может хватить и безо всякой травли и при самой пылкой любви властей. Тем более, что человек всю жизнь жил в адском напряжении ума и воли, да к тому же за пятнадцать лет до этого, всего-то в пятьдесят пять, когда не было никакой травли, - наоборот, только что получил Ленинскую премию за "Поднятую целину," такая беда с ним уже случалась. Вот и ты, друг, если через полгода проскочишь семидесятилетие без инсульта или инфаркта, непременно поставь пудовую свечу... Но критик идёт

дальше по той же самой тропке: "Все последние годы жизни Шолохов носил эту боль (клевету о плагиате) глубоко в себе. Боль которая, вне всякого сомнения (!) свела его раньше времени в могилу". Разумеется, все мы, кроме Виктора Астафьева, были бы счастливы, продли Господь шолоховсие лета, и, конечно, на панихиде или на тризне можно было сказать о преждевременной смерти из-за травли, но исследователь должен брать в расчёт, что покойнику было уже и не семьдесят, а все восемьдесят годков. Хорошо бы нам с тобой, Феликс, дожить до этого...