– Ха-ха! – натужно смеюсь я.

– Ты в порядке? – Джош ныряет под леса, уклоняется от водопада и оказывается рядом.

Я смеюсь все сильнее и сильнее. Хватаюсь за живот.

– Болит… рот… от смеха. Мой рот. Рот и живот. И рот…

Он тоже смеется, но как-то нервно. Я замечаю, как Джош резко переводит взгляд на мое лицо, и понимаю, что он смотрел на кое-что другое. Моя улыбка становится шире. Спасибо тебе, гроза!

Джош переступает с ноги на ногу, будто ему неудобно.

– Мы почти пришли, да?

Я показываю на ряд остроконечных крыш, высящихся над улицей.

– Второй дом отсюда. Тот, что с медно-зелеными окнами и черепичной крышей.

– Я как-то рисовал эти дома. – Глаза Джошуа расширяются от переполняющих его чувств. – Они прекрасны.

Наша квартира находится в одном из этих домов, выстроенных в конце девятнадцатого века во фламандском стиле. В городе не так много районов, похожих на наш, районов, где жители выращивают цветы на верандах, не боясь, что их сорвут прохожие.

– Маман они тоже нравятся. Ей нравятся красивые вещи. Она француженка. Вот почему я учусь в нашей школе.

Я умолкаю, когда Джош подводит меня к двери, вокруг которой, цепляясь за стену, ползут розовые розы. Мой дом. Он убирает руку с моей поясницы, и только тут я понимаю, что все это время он прикасался ко мне.

– Merci, – говорю я.

– Не за что.

– Спасибо, – повторяю я.

– Derien [6] , – не отстает он.

В воздухе витает тяжелый аромат омытых дождем роз. Под взглядом застывшего на дорожке, словно статуя, Джошуа я проскальзываю в двери. Его темные волосы намокли, как и мои. С носа стекает ручеек. Одной рукой парень прижимает к груди блокнот, спрятанный под мокрой футболкой.

– Спасибо, – снова говорю я.

Он повышает голос, чтобы я услышала его сквозь стеклянную дверь:

– Отдохни немного, чудачка. Сладких снов.

– Сладких… – повторяю я за ним. – Снов…

О господи, какого черта я творила вчера вечером?!!

– И все как в тумане. Не помню ни слова из нашего разговора. Но он, судя по всему, проводил меня домой, потому что понимал: я не в себе и точно попаду под колеса.

Курт Дональд Кобейн Бэйкон – мой лучший друг – продолжает пялиться в потолок.

– Так, значит, Джош заплатил за твою еду?

Какое-то время я раздумываю над этим заявлением, пока мы с Куртом лежим рядышком на моей кровати. Неосознанно я тянусь к его футболке и с силой сминаю ее полу.

– Перестань. – Его голос всегда звучит несколько грубовато, однако он никогда никого не хочет обидеть, и я это знаю.

Я убираю руку и тут же прижимаю ее к щеке – десна болит еще сильнее, чем вчера, и, похоже, еще больше опухла. Не выдержав, я издаю протяжный стон.

– Ты сказала, он разбудил тебя, а затем вы ушли из кафе, – говорит Курт. – А значит, он оплатил твой счет.

– Знаю. Знаю, – соглашаюсь я.

С этими словами я слезаю с кровати, хватаю сумочку, переворачиваю ее вверх дном и яростно трясу.

– Ты его не найдешь, – говорит Курт.

На ковер плюхается моя любимая книга в мягкой обложке. В ней рассказывается о трагедии, произошедшей с альпинистами при восхождении на Эверест. Вываливаются и катятся в разные стороны ручки, помады и четвертаки. За ними летят пустая упаковка из-под бумажных платочков, солнечные очки, смятый флаер из новой пекарни. Ничего. Я трясу сильнее. Все равно ничего. Проверяю кошелек, хотя уже знаю, что там точно нет чека из кафе.

– Я же говорил, – заключает Курт.

– Надо извиниться за то, что вела себя как лунатик. Надо вернуть ему деньги.

– Вернуть деньги кому? – раздается вдруг девичий голос.

Я резко поворачиваю голову и вижу младшую сестру, Хэтти, которая пристально разглядывает меня. Она, скрестив руки, прислонилась к дверному косяку и чуть согнулась, но все равно она выше меня. В прошлом году Хэтти не только обогнала меня в росте, но и превзошла меня в учебе.

– Я знаю, чем ты занималась прошлой ночью, – говорит она. – Знаю, что ты улизнула.