Фрамер досадливо скривился. Но про себя.

Лабрик был трусом, но производил хорошее впечатление. Когда он говорил – он говорил вполне разумные вещи, говорил вещи, в которые верилось. Не вызывал он отвращения, как некоторые. Он был скользким, да, но скользким настолько, чтобы сойти за своего парня.

– Здесь сотни раненых, - сухо произнёс Фрамер. – Вы предлагаете их бросить?

– На войне не обойтись без потерь, – развёл руками Лабрик.

А вот это он зря.

– Мы не Тёмные, мы не приносим жертв, - отрезал орк. – Мы умираем в бою, но не под жреческим ножом. А вы, сир Лабрик, предлагаете не потери, но именно жертву. Гекатомбу.

– Если слабый ценой своей жизни спасёт…

Толпа легионеров глухо заворчала.

Ладно тыловики – там народ уже битый жизнью и пропитанный цинизмом, хотя даже им не так уж и приятно было слышать такое открытым текстом. А новобранцам и того больше - месяцами вбивали в головы, что «легион своих не бросает». Что за них будут драться – за пленных, за раненных, даже за мёртвых.

– Кажется, вы забыли слова присяги, сир.

– Но и вы требуете соблюдать её от тех, кто присягу не приносил! – воскликнул Лабрик.

– Справедливо, - кивнул Фрамер, - Но это поправимо.

Трибун неторопливым шагом прошёлся до стоящей неподалёку стойки с алебардами… А затем со всей силы пнул её, отчего довольно основательную конструкцию отбросило прочь, и оружие разлетелось в стороны. Фрамер поймал одну из алебард, высоко вскинул её и заорал:

– Каждый с мечом в руке! Каждый, способный держать оружие! Слушать сюда и повторять!

Пусть боги и предки услышат меня:

Клянусь быть бесстрашным перед лицом врагов своих.

Клянусь быть верным слову перед лицом друзей своих.

Клянусь говорить правду, только правду и всю правду.

Я клянусь хранить верность моему Отечеству. Я не брошу оружия и не покину в рядах своих товарищей. Я буду защищать то, что свято и то, что не свято. Я не оставлю потомкам свою землю униженной и разорённой. Я клянусь почитать старших и слушать мудрых. Я клянусь выполнять приказы командиров и соблюдать воинские уставы. Я клянусь повиноваться законам и защищать их. Я клянусь защищать свободу и честь моего народа и Отечества, даже если останусь один.

Я – меч в руке Императора. Я – щит, что защищает Империю людей от тьмы. Я – легионер. Я могу умереть, легион может умереть, но Рим будет жить.

И в этот день и час я, легионер, присягаю на верность своему Отечеству – Новоримской Империи, и клянусь служить своему народу. В жизни и смерти. Отныне и навсегда.

И если я нарушу своё слово, то пусть меня постигнет законная кара, гнев богов и ненависть народа.

AveNovaRomanus!..

Слитный рёв сотен глоток стал завершающим аккордом этой рапсодии гнева. Легионеры орали своё коронное «барра!», ударяя мечами о щиты и древками копий и алебард о землю.

Фрамер шагнул вперёд – легко – как будто и не было за спиной всех этих десятков лет. Приставил остриё алебарды к горлу Лабрика и прорычал:

– Параграф два пункт восемь Дисциплинарного устава! Измена Родине! В военное время – карается смертью! Трибун Гней Лабрик, вы низложены и арестованы. Взять его!

Трибун впал в натуральный ступор, поэтому даже не сопротивлялся, когда его скрутил и увёл десяток подоспевших легионеров.

– Легионеры могут отступить! – рявкнул орк, чувствуя, что нельзя упускать подходящий момент. – Мы часто оставляем заслон из наших товарищей, который должен умереть, чтобы сдержать врага и дать возможность остальным выжить! Но мы не покупаем свои жизни ценой предательства!

Солдаты вновь одобрительно заорали.

– Я не собираюсь никого обманывать – завтра будет жарко! Завтра многие из нас умрут! Но, если решим бежать, нас тоже перебьют! И если всё равно умирать, так почему бы и не выбрать? Бежать, будто трусливый шакал, став двуногой дичью на охоте диких? Или же встретить врага лицом к лицу, в одном строю с товарищами? Кто вообще сказал, что мы проиграем?! Если варвары думают, что они вышли на прогулку за трофеями, то пусть! Потому что завтра они умоются кровью и те, кто выживут, будут обсираться только услышав слова «имперские легионеры»!

* * *

...Пущенный по кругу бурдюк с водой достиг и Фрамера, но тот скорее чуть пригубил, чем глотнул – уор могли обходиться без воды дольше людей, так что трибун на всякий случай экономил. Старая привычка, от которой всё не удавалось избавиться, хотя уже лет десять прошло с момента, когда он жарился в степях на границе со Скифией или беспокойными княжествами жаркого юга.

Всё так же побаливает спина, но теперь ещё и левая рука ноет – кольчужный рукав пробит топором между наручем и наплечником. Ничего страшного в общем-то – рана неглубокая, поддоспешник спас, кость не задета. С тяжёлым скутумом, конечно, было бы непросто управляться, но трибун сейчас орудовал короткой алебардой. С щитом хорошо строй держать, а вот на стенах рубиться, заодно отбрасывая штурмовые лестницы – тут алебарда сподручнее.