Таков был план Глефода.

Наисовременнейшим оружием, способным одолеть Освободительную армию, он собирался разжиться на свалке.

Разбираясь в памяти капитана, Томлейя постоянно испытывает соблазн заклеймить его дураком окончательно, припечатать всю эту историю клеймом глупости, чего она, без сомнения, заслуживает от начала и до конца. Вместе с тем всякий раз, когда идиотизм достигает очередного апогея, писательница с удивлением обнаруживает, что если Глефод хотел делать то, что делал, для этого не существовало иных способов, кроме нелепых и откровенно смешных. Как единственным источником вдохновения были фальшивые легенда и гимн; как единственными друзьями и друзьями друзей были ничтожества и трусы; как единственной площадкой для выступлений была сцена стриптиз-клуба «Мокрые киски» – так и Музей воинской истории и допотопной техники был единственным местом в столице, где еще оставалось хоть какое-то оружие.

Выбора не было, Глефод имел, что имел. Фактически, понимает в какой-то момент Томлейя, капитан искал подвига в обстоятельствах, не предусматривающих ничего, кроме позора и глумливого фарса. Он не мог не выглядеть жалко и смешно, он был словно музыкант, которому вручили сломанный инструмент – и играй, как хочешь.

Но если музыка невозможна, остаются отдельные чистые ноты, и воля довести свою партию до конца.

Частый посетитель Музея, в подлинность его коллекции Глефод верил свято, и веру эту в нем поддерживала позеленевшая табличка у входа, на которой помещались все необходимые увещевания. Табличка лгала: все экспонаты Музея были современной подделкой, причем не лучшего качества, за исключением разве что кибернетического увеличителя силы, что честно и с гордостью представлял вершину технической мысли как минимум двадцатилетней давности. Фальшивы были кирасы и рыцарские шлемы, бесстыдно лгали о себе индейские головные уборы и накидки, ни единой аутентичной нитки не было в кафтанах гурабских гвардейцев, халатах нигремских лучников, ярких мундирах пищальников и гоплитских набедренных повязках. Постыдно лгало и оружие: все копья, мечи, топоры, булавы и алебарды, все луки, пращи и мушкеты, что грозно висели на стенах, заманчиво лежали в руках обряженных манекенов – все было бутафорией: затупленной, с запаянными дулами, несбалансированной, негодной ни для чего, кроме пускания пыли в глаза.

Пыль в глаза, да – но разве пыль нужна была Когорте, этим измученным людям, жаждущим силы и прошедшим ради нее через позор? Глефод обещал им оружие, и они ждали лазерных ружей, зажигательных бомб, мортир и гаубиц, даром, что знали эти вещи лишь по картинкам. Но вместо арсенала их глазам предстала история – набор бессмысленных фактов, воплощенный в предметах, лишенных практического употребления. Здесь, за стеклянными витринами, вмерзшие в громаду времени, словно в вечную глыбу льда, покоились сотни подвигов, десятки войн, море пролитой крови, благородство, предательство, надежда и отчаянный страх – все, что когда-то было живым и волнующим делом, а ныне обратилось в мертвые слова.

То был второй удар, еще один пинок реальности, напоминающий о неизбежном разрыве между иллюзией и правдой жизни. Преодолеть его оказалось сложнее: один за другим, рассыпавшись по залу Музея, бойцы Глефода останавливались перед экспонатами и спрашивали себя, как, во имя всего святого, поможет им этот хлам? Неужели с этим им и предстоит идти против Освободительной армии, против танков и пушек, против всего, что лучшими людьми этого времени спроектировано калечить и убивать?

Да, то был вопрос, продиктованный инстинктом самосохранения: они верили в легенду, как верили всему прекрасному, но слишком абсурдным оказалось предложенное оружие, даже если другого им было и не найти. Оживить эти бессвязные обломки истории могла лишь интерпретация, кто-то должен был оплести их паутиной слов и обратить глупость в необходимость.

Взгляды Когорты обратились к Глефоду, и Хосе Варапанг, помявшись немного, заговорил о том, что думал про себя каждый.

– Аарван, – начал он, воняющий селедкой, роняющий на плиты Музея последние остатки квашеной капусты. – Ты уж прости, но это... это немного не то, чего мы ждали. Нет-нет, все в порядке, – поспешил он оправдаться, – однако ты знаешь... Нет, не так! Ну почему все настолько сложно?! В общем, я хочу сказать... Ты знаешь, мы все не очень сильные люди и часто живем не так, как хочется, и часто терпим всякое... и вот что нам помогает – так это мысль о том, что все – не просто так, а ради чего-то. И вот когда я шел, там, под плевками, в общем, когда я шел там, со всеми, с тобой, я был и гордым, и стойким, потому что знал, что должен пройти, что это для того, чтобы вооружиться, и тогда я смог спрятаться в это знание, перетерпеть то, что снаружи. Понимаешь, да? Как будто бы у меня было нечто, ради чего бороться стоило. А теперь я смотрю на это, – обвел он руками Музей, – и вижу только... ну, то, что вижу, и все. Нет-нет, я не хочу уйти, я просто хочу, чтобы ты объяснил, показал, научил...

– Да! – поддержал Варапанга юный Най Ференга. – Нам нужно теоретическое обоснование, Глефод – чтобы все, как в книгах! Да здравствует великий трактат!

– Если есть что-то, что мы должны знать, – заговорил Эрменрай Чус, – расскажи об этом, Глефод. И не стесняйся быть красноречивым. Красота сейчас нужна и нам, и этим, – показал он на экспонаты, – штуковинам. Уж больно они нелепы, на мой неискушенный взгляд.

Они хотели, чтобы их убедили, эти люди слова, они хотели уверовать, чтобы и дальше существовать в своем новом качестве, как герои, способные одолеть любого врага. Делать что-то они могли только в забвении своей сути, околдованные иллюзией, во имя чего-то неизмеримо большего, чем само их существование. Должно ли это нечто обязательно противоречить жизни, как она есть? Должно ли оно быть нелепым и смешным, каким и было на самом деле?

Глефод не знал, однако не мог предложить ничего другого.

– Чепуха, – начал капитан неуверенно, ибо и сам не верил до конца и рассчитывал себя убедить. – Нелепы обстоятельства, но не вещи. Взгляните на это оружие, – подошел он к манекену в рыцарских латах и аккуратно, словно бы с уважением, взял из его руки тусклый меч. – Разве само по себе, вне мысли о том, что с ним надлежит идти против Освободительной армии, оно является нелепым? Ну же, присмотритесь к нему повнимательнее! Оно смешное? Дурацкое? Ненастоящее?

Меч двинулся по рукам Когорты, и поскольку никто из бойцов Глефода никогда не держал в руках такого оружия и не стоял у наковальни, сжимая кузнечный молот, все, разумеется, сочли клинок превосходным и смертоносным. Он и вправду выглядел внушительно, этот меч, сделанный на сувенирном заводе из скверной стали, со слишком тяжелой рукоятью, украшенной целой дюжиной стекляшек – и вовсе не казался в тот миг дурацким или смешным.

– Вот именно, – сказал Глефод, когда Когорта единодушно заявила ему об этом. – Как человек, который вышел сражаться, зовется воином, так и то, что он несет в руках, зовется оружием, и никак иначе. Вещи таковы, какие они есть. Люди ли наши противники? Да. Может ли этот меч оборвать их жизни? Может. Таково свойство правды – она всегда существует вне обстоятельств, и нет такой ситуации, которую она не могла бы преодолеть. Если мы пришли сюда в поисках силы, нам следует научиться черпать ее в подлинном и ставить себя над фальшивым. Абсурдно идти с мечом на врага, вооруженного ружьями, но вовсе не абсурдно защищать свой дом и свой мир. Тот, кто готов биться во имя самого дорогого, может быть слаб, но никогда не будет смешон, и там, где остальным видятся лишь нелепость и бессмыслица, он сумеет найти точку опоры.