– Это маршал гурабской династии Аргост Глефод, отец капитана Глефода.

– Слава Богу! – вздохнул полковник. – Удивительно, насколько трудно сегодня добиться ответа, простого и правильного! И что же за человек этот подлый предатель, изменник и вероломный трус?

– Это подлый предатель, – наученный опытом, не сразу ответил Штрипке, – изменник и вероломный трус.

– Замечательно! Послушайте, – обратился Конкидо к Мирре, – я даже не буду спрашивать, почему здесь висит портрет предателя. Совершенно очевидно, что это происки вашего мужа. Но! У вас есть шанс показать себя лояльной женщиной. Наверняка вы не питаете любви к этому… изображению. Я в курсе вашей семейной истории. Как вы смотрите на то, чтобы я уничтожил портрет здесь и сейчас? Ведь в наши времена хранить подобные вещи – измена. Другой бы не сделал вам такого предложения. Конечно, это не отменяет предстоящего разговора с капитаном, но вы – к вам у нас не будет никаких претензий. Ну, что думаете?

– Нет, – сразу ответила Мирра и замерла, сама удивленная этим ответом.

О том, что сейчас предложил полковник, она думала каждый день на протяжении последних пяти лет. Изгнать маршала, сбросить его иго – с расстояния, отделявшего замысел от исполнения, этот поступок всегда виделся Мирре чудесным, волшебным освобождением. Теперь она рассматривала его вблизи, и он вдруг перестал быть сказочным. Оказалось, что Мирра, мечтавшая о свободе, в ней не нуждается, и самым важным для себя обладает уже давно. Частью этого важного был портрет, и хотя ненависть оставалась ненавистью, на защиту его она встала мгновенно и бессознательно, ведомая словно бы самим своим существом.

– Нет? – Конкидо поднял бровь. – Но разве вы… Не отвечайте! – прикрикнул он на Мирру, едва та открыла рот. – Вы не знаете себя, а здесь есть человек, который знает! Штрипке!

– Да, господин полковник?

– Ты ведь листал ее секретные файлы?

– Да, господин полковник, и они весьма подробны. Там все: сексуальные пристрастия, вкусы в одежде, свидетельства подруг, показания отца и матери, даже сны…

– Я знаю! – оборвал его Конкидо. – Я в курсе работы нашего ведомства! Но вот что мне непонятно, Штрипке. Исходя из всех наших данных, эта женщина должна с восторгом кричать «да», а между тем она говорит «нет». «Нет», Штрипке! «Нет»! Ты это слышал? Мы что-то упустили? Или кто-то сработал недобросовестно? Я жду.

– Никак нет, господин полковник, – и мастер-допросчик обшлагом рукава вытер со лба пот. – Наша информация – максимально полная. Она должна…

– Должна? – переспросил полковник. – Должна, да, но только вот не соответствует! Должна, но вот сегодня что-то не задалось! А ну-ка, Штрипке, давай нарушим стандартную схему. Вдруг в этом существе есть нечто, о чем мы и не подозреваем? Послушайте, – полковник вперил в Мирру тяжелый взгляд, лишенный уже всякой игривости. – Вы боитесь попугаев и мокриц, в шестом классе вы взяли пять дукатино за то, чтобы соседский мальчик вас потрогал. На завтрак вы ели тушеную говядину, последняя менструация у вас была четыре дня назад. Скажите, вы говорите «нет» из упрямства, чтобы разозлить меня и опозорить тайную службу? Вы ведь ненавидите этого человека, – указал Конкидо на портрет. – У вас с ним старые счеты, он, можно сказать, порядочно испортил вам жизнь.

– Да, – сказала Мирра и, поднырнув под руку Кнарка-младшего, оказалась прямо перед портретом, став живым щитом на пути к его разрушению. – Это так.

– Тогда в чем дело? – полковник надвинулся на Мирру, как гора, так, что она почувствовала на лице его горячее мятное дыхание. – Захотелось соригинальничать, попротиворечить тайной службе? Бросьте, вы не маленькая девочка, надо уметь подчиняться власти. Человек – точка пересечения общественных отношений, он должен вести себя так, как этого требуют от него прошлое, которое его сформировало, и настоящее, в котором он трепыхается. Зачем строить из себя особу, про которую наши секретные файлы лгут?

– Я не строю, – сказала Мирра, отворачиваясь головой от Конкидо и прижимаясь к холсту и стене за холстом. – Пустите!

– А что вы мне сделаете? – спросил полковник и дунул ей в волосы. – Хотите, я сейчас укушу вас за мочку уха? А как насчет поцелуя? Или мне разорвать на вас футболку, и пусть мои недоумки видят, чем наградил вас господь? Не думайте, что я превышаю полномочия, у моих полномочий пределов нет. Вы все считаете себя бунтарями, нонконформистами, борцами и героями, но из моих секретных файлов вытекает, что это отнюдь не так. Ваши привычки и ваши жесты, все ваши чувства и мысли, что мы фиксируем – из них вытекают смирение и покорность, не более того. Про тайную службу думают, будто она ломает, но это, признаться, вздор. Мы всего лишь сокрушаем ложное и вытаскиваем на свет божий истинное – то, что записано в наших файлах, то, что и есть вы. Хотите, я покажу вам вас, милочка? Хотите, я сделаю так, что вы будете честны сама с собой?

– Нет, – сказала Мирра чуть слышно. – Не хочу.

– Почему же тогда вы сказали не то, что должны были сказать? – полюбопытствовал Конкидо и дунул в волосы Мирры еще раз. – Почему вы делаете то, чего не желаете делать? Можете не лгать, я вижу вас насквозь. Ага! Вы сами не знаете, почему? Да, все сложнее, чем я думал. Несомненно, здесь влияние вашего мужа. Что ж, ничем не могу помочь. Ничем, абсолютно.

С этими словами полковник вдруг отступил от Мирры, и та, освобожденная, облегченно вздохнула.

– Штрипке! – сказал Конкидо. – Есть у нас на нее что-нибудь? Как она относится к гурабской династии?

– Никак, господин полковник, – отозвался Штрипке, который, пока начальник беседовал с Миррой, стоял навытяжку. – Но… это ведь не преступление?

– Нет, – сказал Конкидо. – И не порок. Преступлением не является даже то, что эта женщина расстроила меня. И я даже не стану ее наказывать, хотя мог бы. Просто не хочу видеть. Заприте ее куда-нибудь, ребята. С глаз долой, из сердца вон. А с капитаном я начну ровно с того, на чем с ней закончил.