Собрание сочинений. Том 2
вернуться

Евтушенко Евгений Александрович
Шрифт:

«Вы, которые каетесь…»

Вы, которые каетесь,гнетесь ниже травы,до чего опускаетесь,унижаетесь вы.Все еще перемелется.Будут лучшие дни.Времена переменятся,да они ли одни!Вы немало помаетесьот презренья молвы,и еще вы покаетесьв том, что каялись вы!Май 1957

Старый бухгалтер

Никакой не ведаю я муки,ни о чем ненужном не сужу.Подложив подушечку под брюки,в черных нарукавниках сижу.Вижу те же подписи, печати…На столе бумаги шелестят,шелестят устало и печально,шелестят, что скоро шестьдесят.Ах, начальник – молод он и крепок!Как всегда, взыскательно побрит,он, играя четками из скрепок,про футбол со мною говорит.Ах, начальник! – как себя он холит!Даже перстни носит на руках!Только он не очень твердо ходитв замшевых красивых башмаках!Выйду я из маленькой конторы,улыбнусь растерянно веснеи поеду в поезде, которыйдо Мытищ и далее везде.Там живут четыре, тоже старыхженщины печальных у реки.У одной из них, таких усталых,попрошу когда-нибудь руки.А когда вернусь в свою каморку,в пахнущую «Примой» тишину,из большого ветхого комодавыну фотографию одну.Там, неловко очень подбоченясь,у эпохи грозной на виду,я стою, неюный ополченецв сорок первом искреннем году.Я услышу самолетов гулы,выстрелы и песни на ветру,и прошепчут что-то мои губы,ну а что – и сам не разберу.17–18 июня 1957

Продавщица галстуков

Когда окончится работа,бледна от душной суеты,с лицом усталого ребенкаиз магазина выйдешь ты.Веселья горькое лекарствоспасать не может без конца.Дневное нервное лукавствобессильно схлынуло с лица.Вокруг весна и воскресенье,дома в огнях и голосах,а галстуки на каруселивсе кружатся в твоих глазах.И в туфельках на микропоресквозь уличную молодежьидешь ты мимо «Метрополя»,отдельно, замкнуто идешь.И чемоданчик твой овальный(замок раскроется вот-вот!),такой застенчиво-печальный,качаясь, улицей плывет.И будет пригородный поезд,и на коленях толстый том,и приставаний чьих-то пошлость,и наконец-то будет дом.Но в тихой маленькой Перловкесоседки шумные опять,и просьбы, просьбы о перлоне,который надо им достать.Заснешь, и лягут полутенина стены, на пол, на белье.А завтра будет понедельник.Он – воскресение твое.Цветы поставишь на клеенку,и свежесть дом заполонит,и улыбнешься ты клененку,который за окном стоит.Ударит ветер теплых булок,забьют крылами петухи,жесть загремит, и прыгать будутв пыли мальчишек пятаки.Хоть бы монетка золотая —Людовиковский луидор,Из-за забора залетая,Звеняще шлепнулась во двор!18 июня 1957–2014

«Шла в городе предпраздничная ломка…»

Шла в городе предпраздничная ломка.Своих сараев застеснялся он.Вошли мы в дворик, сплевывая ловко,и дворик был растерян и смятен.И кое-кто на нас глядел из дома,как будто мы сломать хотели дом,и было на троих у нас три ломаи по сараю дряхлому на лом.Иных жильцов мы, видно, раздражали,но их сараев не могли спасти.Мы разрушали то, что разрешали,а нам хотелось многое снести.Была жара июньская. От пылипершило в глотках водосточных труб.К ларьку мы подбегали, пиво пилии шли ломать, не вытирая губ.Нам била в ноздри темнота сырая.Трещали доски, сыпалась труха,а мы ломали старые сараи,счастливые от пива и труда.Летели к черту стены, и ступеньки,и двери, и пробои от замков.И тоненькие девочки-студенткиклубникой нас кормили из кульков.Мы им не говорили, что устали,на бревна приглашали, как гостей,и алые клубничины глоталис больших ладоней, ржавых от гвоздей.18 июня 1957

Художницы

В плащах и курточках вельветовыхв лесу тревожно-молодомсидели девушки с мольбертаминад горько пахнущим прудом.Я руки за спину закладывал,плечами ветви отводил,в мольберты жалкие заглядывали потихоньку отходил.Болела печень у натурщика —за два часа совсем он скис,и, губы детские надувшая,одна из них швырнула кисть.Встав на валежины корявые,решила скуку прекратить,и две особенно кудрявыеверевку начали крутить.То дальняя, то заземленнаяверевка шлепалась под гам,и платьица зазелененные,взлетая, били по ногам.Девчонки пели с детской жадностью,садились ноги разувать,и к ним не чувствовал я жалости,что не умеют рисовать.Летя в траву, от смеха корчились,друг с другом весело дрались.А через час искусство кончилось —за кисти девушки брались.19–24 июня 1957

Блиндаж

Томясь какой-то странною тревогой,блиндаж стоял над Волгой, самой Волгой,и в нем среди остывших гильз и пыли,не зажигая света, тени жили…Блиндаж стоял над Волгой, самой Волгой.Приехали сюда с закуской, с водкой.Решительные юные мужчиныпоставили отцовские машиныи спутницам сказали грубовато:«Используем-ка, детки, эту хату!»Не водки им, ей-богу бы, а плетки!Пластинки пели из рентгенопленки.И пили, и закуску истребляли,и напускали сигаретный дым,и в стены громко пробками стреляли,где крупно: «Сталинград не отдадим!»А утром водку кисло попрекали,швы на чулках девчонки поправляли,и юные поблекшие мужчинышли заводить отцовские машины.Блиндаж стоял над Волгой, самой Волгой.Изгажен сигаретами и воблой,стоял он и глядел в степные дали,и тени оскорбленные витали…24 июня 1957

Вятские поляны

В дорогу тянет, ох, как тянет!И не могу заснуть, и в грудьскребется острыми когтямикуда-то тянущая грусть.Есть город Вятские Поляны,а в нем есть домик и скамья.Из экспедиции полярнойкогда-то мимо ехал я.В пижаме вышел я устало,и плечи свежестью свело,а в небе медленно светало,но не было еще светло.Все было тихо и укромно,и босоногий оголецс прилипшей веточкой укропамне дал соленый огурец.Над смутной речкой утомленнойрыбак виднелся на скале,а у стены свежебеленойсидели двое на скамье.И было, словно откровенье,свеченье синего платка,и чуб чумазый на коленях,и в чубе белая рука.Она тихонько нагибалась,шептала что-то в тишинеи озаренно улыбаласьрассвету, поезду и мне…В дорогу тянет, ох, как тянет!И не могу заснуть, и в грудьскребется острыми когтямикуда-то тянущая грусть.Я город Вятские Поляны,возможно, буду проезжать,и будут улицы туманны,и где-то кони будут ржать.Увижу с грустью удивленной —рыбак все тот же на скалеи у стены свежебеленойвсе те же двое на скамье.В ночь на 25 июня 1957

«Беда не в том, что пишешь мало….»

Беда не в том, что пишешь мало, —но мало любишь ты людей.Ты вяло пил, женился вялои вяло заводил детей.Вступил ты в лермонтовский возраст.Достигнешь пушкинского ты.Но где же внутренняя взрослость,но где же мужества черты?Живешь ненужностью обросший,и уж который год подрядне говорят: «Поэт хороший», —«Хороший парень», – говорят.Но отчего с людьми плохимихороший парень водку пьети с пожеланьями благимипальто начальству подает?Талант на службе у невежды,привык ты молча слушать ложь.Ты раньше подавал надежды —теперь одежды подаешь.Глядишь ты как-то воровато,и не рассказывай мне, брат,что это время виновато,а ты совсем не виноват.Забыв обет поры начальной,ничто, как прежде, не любя,проходишь, словно вор печальный,себя укравший у себя.И, как беды возможный признак,кричащей полный немоты,со мной всегда твой грустный призрак,и он не даст мне стать, как ты.3 июля 1957