Собрание сочинений. Том 4
вернуться

Евтушенко Евгений Александрович
Шрифт:

Глухариный ток

Охота – это вовсе не охота,а что – я сам не знаю. Это что-то,чего не можем сами мы постичь,и, сколько бы мы книжек ни вкусили, —во всей его мятущести и силезовет нас предков первобытный клич.От мелких драк, от перебранок постныхбеги в леса на глухариный подслух,пружинно сжавшись, в темноте замри,вбирай в себя все шорохи и скрипы,всех птиц журчанья, щелканья и всхлипы,все вздрагиванья неба и земли.Потом начнет надмирье освещаться,как будто чем-то тайно освящаться,и – как по табакерке ноготок —из-за ветвей, темнеющих разлапои чуть уже алеющих, раздастсясначала робко, тоненько: «Ток-ток!»«Ток-ток!» – и первый шаг, такой же робкий.«Ток-ток!» – и шаг второй, уже широкий.«Ток-ток!» – и напролом сквозь бурелом.«Ток-ток!» – через кусты, как в сумасшествье.«Ток-ток!» – упал и замираешь вместес не видимым тобою глухарем.Но вновь: «Ток-ток!» – и вновь под хруст и шелест,проваливаясь в прелую замшелость,не утирая кровь от комарья,как будто там отчаянно токуети по тебе оторванно тоскуеттвое непознаваемое «я».Уже ты видишь, видишь на полянев просветах сосен темное пыланье.Прыжок, и – леса гордый государь —перед тобой, в оранжевое врублен,сгибая ветку, отливая углем,как черный месяц, светится глухарь.Он хрюкает, хвостище распускает,свистящее шипенье испускает,поводит шеей, сам себя ласкаети воспевает существо свое.А ты стоишь, не зная, что с ним делать…Само в руках твоих похолоделыхдрожаще поднимается ружье.А он – он замечать ружья не хочет.Он в судорогах сладостных пророчит.Он ерзает, бормочет. В нем клокочетприроды захлебнувшийся избыв.А ты стреляешь, – и такое чувство,когда стреляешь, словно это чудоты можешь сохранить, его убив.Так нас кидают крови нашей гулына зов любви. Кидают в чьи-то губы,чтоб ими безраздельно обладать.Но сохранить любовь хотим впустую.Вторгаясь в сущность таинства святую,его мы можем только убивать.Так нас кидает бешеная тягаи к вам, холсты, и глина, и бумага,чтоб сохранить природы красоту.Рисуем, лепим или воспеваем —мы лишь природу этим убиваем.И от потуг бессильных мы в поту.И что же ты, удачливый охотник,невесел, словно пойманный охальник,когда, спускаясь по песку к реке,передвигаешь сапоги в молчаньес бессмысленным ружьишком за плечамии с убиенным таинством в руке?!9 июля 1963. Гульрипш

Бляха-муха

Что имелось в эту ночь?Кое-что существенное.Был поселок Нельмин Нос,и была общественность.Был наш стол уже хорош.Был большой галдеж.Был у нас консервный ножи консервы тож.Был и спирт, как таковой,наш товарищ путевойс выразительным эпитетоми кратким: «Питьевой».Но попался мне соседдо того скулежный,на себя, на белый свет, —просто невозможный.Он всю ночь крутил мне пуговицу.Он вселял мне в душу путаницу:«Понимаешь, бляха-муха —невезение в крови.У меня такая мука —хоть коровою реви.Все нескладно, все неловко.В жизни форменный затор.Я мотор купил на лодку —в реку плюхнулся мотор.Надо мной смеются дети.От меня страдает план.Я в Печору ставлю сети —их уносит в океан.Бляха-муха, чуть не плачуот себя, как от стыда.Я в снегу капканы прячу —попадаю сам туда.Может, я не вышел рылом,может, просто обормот?Но ни карта, и ни рыба,и ни баба не идет…»Ну и странный сосед, —наказанье божье!И немного ему лет —тридцать пять, не больше.И лицом не урод,да и рост могучий, —что же он рубаху рветна груди мохнучей?Что же может его грызть?Что шумит свирепственно:«Бляха-муха, эта жистьнеусовершенствована!»А наутро вышел яна берег Печоры,где галдела ребятня,фыркали моторы.А в ушанке набочок,в залосненной стеганкевновь тот самый рыбачок,трезвенький, как стеклышко.Между лодками летал,всех собой уматывал,парус наскоро латал,шебаршил, командовал.Бочки, ящики грузил,взмокший будто в бане.Бабам весело грозилвострыми зубами.«Пошевеливай, народ —он кричал и ухал. —Ведь не кто-нибудь нас ждетсемга, бляха-муха!»Было все его — река,паруса, Россия.И кого-то у мыска:«Кто это?» — спросил я.И с завидинкою, такбыл ответ мне выдан:«Это ж лучший наш рыбак,развезучий, идол!»К рыбаку я подошел,на него злючий:«Что же ты вчера мне плел,будто невезучий?»Он рукой потер висок:«Врал я не напрасно.Мне действительно везет —это и опасно.И бывает в захмеленьеначинаю этак врать,чтоб о жизни разуменьяот везенья не терять».Замолчал. Губами чмокал,сети связывая,и хитрили губы, что-тоне досказывая.Звали в путь его ветра,семга-розовуха:«Ладно, парень. Мне пора.Так-то, бляха-муха!»11 июля 1963, Гульрипш

Баллада о Муромце

Он спал, рыбак. В окне уже светало.А он все дрых. Багровая рукас лежанки на пол, как весло, свисала,от якорей наколотых тяжка.Русалки, корабли, морские богикачались на груди, как на волнах.Торчали в потолок босые ноги.Светилось «Мы устали» на ступнях.Рыбак мычал в тяжелом сне мужицком,и, вздрагивая зябнуще со сна,вздымалось и дышало «Смерть фашистам!»у левого, в пупырышках, соска.Ну а в окне заря росла, росла,и бубенцами звякала скотина,а за плечо жена его трясла:«Вставай ты, черт… Очухайся – путина!»И, натянув рубаху и штаны,мотая головой, бока почесывая,глаза повинно пряча от жены,вставал похмельный Муромец печорский.Так за плечо трясла его жена,оставив штопать паруса и сети:«Вставай ты, черт… Очухайся – война»,когда-то в сорок первом на рассвете.И, принимая от нее рассол,глаза он прятал точно так, повинно…Но встал, пришел в сознанье, и пошел,и так дошел до города Берлина.1963

Девчата из швейной артели

Девчата из швейной артелина станции нашей Зима,ручьи и сосульки в апрелевас медленно сводят с ума.Дрожат, как в ознобе, машинки,и первые, около глаз,тихонько ложатся морщинкиеще незаметно для вас.Кого-то, кто встретит, проводит,вы ждете потом у ворот,да что-то никто не приходит,а может быть, и не придет.Ну прямо до слез огорченье,что так вот сидят и строчатпод музыку всплесков ручейныхдвенадцать ничейных девчат.Какая же это ошибка,что парни, такие слепцы,в костюмчиках, вами пошитых,не с вами идут, стервецы.Я тоже обидою маюсь,что девушки темью ночной,под песни мои обнимаясь —вот дуры! – идут не со мной…Август 1963, станция Зима

Опять на станции Зима

Боюсь, читатель, ты ладоньюприкроешь тягостность зевка.Прости мне кровь мою чалдонью,но я тебе опять долдонюо той же станции Зима.Зима! Вокзальчик с палисадом,деревьев чахлых полдесятка,и замедляет поезд ход,и пассажиры волосатов своих пижамах полосатых,как тигры, прыгают вперед.Я возвратился после странствий,покрытый пылью Англий, Франций,и пылью слухов обо мне,и – буду прям – не на коне.Я возвратился не в почете,а после критики крутой,полезной нам… (в конечном счете…),и с лаской принят был родней.И дядя мой Андрей в итогесказал такие мне слова:«Не раскисай. Есть руки, ноги,и даже вроде голова.Закон у нас хороший есть —кто не работает, не ест».И, как герой труда, геройския ел, простак, да есть мастак,но предложили мне по свойски:«Ты почитал бы нам, земляк…»Я намекал на что-то сложноот слов мучительных в поту,но был отвод не принят, словноне понимали, что плету.Мне брюки гладила сестренкаи утешала горячо —то с женской нежностью, то строго:«Все будет, Женька, хорошо…»Я не робел перед Парижем,когда свистел он и ревел,но перед залом тем притихшимдевчат рабочих и парнишекя, как ребенок, оробел.Стоял я вроде истукана,не в силах сделать первый шаг,но вдруг оттуда, из туманауслышал я: «Давай, земляк…»И я вздохнул светло и просто,как будто вдруг меня спасла,перекрывая эту пропасть,прямая крепкая сосна.И мне казалось – постепенновсе раздвигались эти стены,и вся в огнях и зеленяхгудками Волги и Ураластрана звала и ободряла:«Давай, земляк… Давай, земляк…»Меня в Москве, кусая, жаля,«народным гневом» напужали,но вместо яда молокомне дал народ, к Москве небрежен,и не забуду я, как неженбыл гнев народа моего…1963

Зиминский мэр

…Лишь некто – важно и достойнов костюме серого бостона,в полуботинках цвета бежне аплодировал – хоть режь.Сидел он мрачно и набухло,прищурив левый глаз, как будтовсе брал в уме на карандаш,и выражал гримасой кисло, —мол, в этом я не вижу смысла,а если вижу – то не наш.Глядел он, сам себя терзая,на аплодировавших в зале,подозревая зал на треть,он, правда, хлопнул раз в ладоши,но на свои ладоши тожестал подозрительно глядеть.И после вечера тот нектоуже при шляпе для комплектасебя представил у крыльцанемногословно и спокойно:«Я – председатель исполкомаи, так сказать, я от лица…Такое мненье есть у ряда —не все у вас в стихах, как надо.Вот, скажем то, что про Зиму.Масленку мы давно изжили,а вы стихи о ней сложили —отстали, судя по всему.Вот взять хотя бы для примераменя… Я родом из крестьян,ну а теперь дорос до мэра,как говорят у англичан».Мэр половодьем разливался —уже в глазах он расплывался,а я молчком, молчком, молчкоми в ночь – бочком, бочком, бочком.Я после критики могутнойпобрел с орешками в горстиво мгле, нежизненно мазутной,и по нежизненной грязи.Совсем нежизненные бабы,подвыпив, пели под гармонь.Совсем нежизненно на баневисело краткое: «Ремонт».И смазчики, почти условны,все в негативнейшей пылидавно изжитые масленкив руках нежизненно несли.Ах, председатель исполкома,прости, что смылся без поклона.От обвинений воздержись.На жизнь все это не походит?Так что ж, по-твоему, выходит,она нежизненная – жизнь?Еще так много будет мэровучить, да и ловчить умелых.Их плетью не перешибу.Бессмертным стану ли по праву?Переживу ли свою славу?Но мэров я переживу.1963

У военкомата

Под колыбельный рокот рельсовусталой смазчицей экспрессовдремала станция Зима.Дремал и шпиль на райсовете,дремал и пьяница в кюветеи сторож у «Заготзерна».Совсем зиминский, не московский,я шел и шел, дымя махоркой,сквозь шелест листьев, чьи-то сны.Дождь барабанил чуть по жести…И вдруг я вздох услышал женский:«Ах, только б не было войны!..»Луна скользнула по ометам,крылечкам, ставням и заплотам,и, замеревши на ходу,я, что-то вещее почуя,как тень печальную ночную,увидел женщину одну.Она во всем, что задремало,чему-то тайному внимала.Ей было лет уже немало —не меньше чем за пятьдесят.Она особенно, по-вдовьиперила трогала ладоньюпод блеклой вывеской на доме:«Зиминский райвоенкомат».Должно быть, шла она с работы,и вдруг ее толкнуло что-тонеодолимо, как волна,к перилам этим… В ней воскреславойна без помпы и оркестра,кормильца взявшая война.Вот здесь, опершись о перила,об эти самые перила,молитву мужу вслед творила,а после шла, дитем тяжка,рукою правою без силыопять касаясь вас, перила,а в левой мертвенно, остылобумажку страшную держа.Ах, только б не было войны!(Была в руках его гармошка…)Ах, только б не было войны!(…была за голенищем ложка…)Ах, только б не было войны!(…и на губах махорки крошка…)Ах, только б не было войны!(…Шумел, подвыпивший немножко:«Ничо, не пропадет твой Лешка!»Ну а в глазах его сторожкоглядела боль из глубины…)Ах, только б не было войны!1963

Граждане, послушайте меня…

А. Апдайку

Я на пароходе «Фридрих Энгельс»,ну а в голове – такая ересь,мыслей безбилетных толкотня.Не пойму я – слышится мне, что ли,полное смятения и боли:«Граждане, послушайте меня…»Палуба сгибается и стонет,под гармошку палуба чарльстонит,а на баке, тоненько моля,пробует пробиться одичалопесенки свербящее начало:«Граждане, послушайте меня…»Там сидит солдат на бочкотаре.Наклонился чубом он к гитаре,пальцами растерянно мудря.Он гитару и себя изводит,а из губ мучительно исходит:«Граждане, послушайте меня…»Граждане не хочут его слушать.Гражданам бы выпить да откушатьи сплясать, а прочее – мура!Впрочем, нет, – еще поспать им важно…Что он им заладил неотвязно:«Граждане, послушайте меня…»?Кто-то помидор со смаком солит,кто-то карты сальные мусолит,кто-то сапогами пол мозолит,кто-то у гармошки рвет меха.Но ведь сколько раз в любом кричалои шептало это же начало:«Граждане, послушайте меня…»Кто-то их порой не слушал тоже.Распирая ребра и корежа,высказаться суть их не могла.И теперь, со вбитой внутрь душою,слышать не хотят они чужое:«Граждане, послушайте меня…»Эх, солдат на фоне бочкотары,я такой же – только без гитары…Через реки, горы и моряя бреду и руки простираюи, уже охрипший, повторяю:«Граждане, послушайте меня…»Страшно, если слушать не желают.Страшно, если слушать начинают.Вдруг вся песня, в целом-то, мелка,вдруг в ней все ничтожно будет, кромеэтого мучительного, с кровью:«Граждане, послушайте меня…»29 сентября 1963, Ангара, пароход «Фридрих Энгельс», Иркутск – Братск