Потом, уже вечером, «Лондонские рогоносцы» [2] в «Литтлтоне». Вновь я сидел на первом ряду, спектаклю предшествовало что-то вроде парада грудастых шлюх, и самой красивой, с алыми губами, белыми тенями, румянами во всю щеку, мушкой и глубоким декольте, аж до сосков, каким-то образом удалось оторвать мои глаза от ее груди, а потом, сопроводив свои слова похотливым жестом, она осведомилась, не желаю ли я отведать ее апельсинчика. Я кивнул: да, с удовольствием. Что ж, я не ел целый день, да и какой мужчина в здравом уме откажется от апельсинчика шлюхи. Она подошла к краю сцены, жестом предложила мне подняться и подойти к ней, опустилась на четвереньки – увы, боюсь, раньше она проделывала это не раз, – зажала дольку апельсина в зубах и скормила ее мне, закончив все поцелуем, настоящим. Ее губы соприкоснулись с моими. Вкус и запах ее помады смешались с апельсином. Сок побежал по моему подбородку. Мой дебют в английском театре прошел успешно Наутро, в ресторане отеля, я вытер рот, и ее помада оставила чуть заметный алый след на белоснежной салфетке.

Мне потребовалась эта салфетка. Английский завтрак показался мне сальным, непотребного вида месивом. Я не знаю, действительно ли едят англичане это на завтрак, но, скорее всего, нет, иначе они все уже умерли бы. На лице официанта, похоже, отразилось разочарование, когда я сказал ему, что ограничусь мясной нарезкой, сыром и фруктами со «шведского стола».

«Без англицкого зафтрака?» – воскликнул он, словно для него это был вопрос национальной чести, хотя акцент говорил о том, что его родина находится не так и далеко от Узбекистана. Но парнем он был хорошим, и я не стал делиться с ним своими подозрениями, что «англицкий зафтрак», который я таки съел вчера, скорее всего, еще в 1954 г. выблевала такса Уинстона Черчилля.

Брожу по лабиринту улиц, среди вавилонского многообразия языков. Вестминстерское аббатство под дождем. Здания Парламента, как гробницы мертвых богов. В этом городе я – чужак. Томная блондинка в галерее «Тейт», невероятно красивая, словно сошедшая с одной из картин прерафаэлитов. Ей поднаскучили полные благоговения взгляды мужчин? Офелия, принимающая своих поклонников на собственных похоронах. Это жемчужины, которые были ее глазами.

Меня никогда не привлекали мегаполисы. Американские мегаполисы, в которых я бывал более молодым, были, по большей части, грязные, уродливые, шумные, полные жестокости и насилия. Мюнхен я находил прекрасным, но на самом деле меня заботила женщина, с которой я приезжал туда. Немалую часть Лондона, как и Мюнхен, разбомбили во время войны, но слои времени и пыли, кирпичей и призраков в мегаполисе образуют некое подобие палимпсеста, большая часть которого теряется из-за того, что сквозь него проглядывают недостаточно хорошо стертые прежние слои. Мегаполис – это осадок человеческого желания, смычка боли и глупости со временем, страстью и смертью. И ни один мегаполис не является просто мегаполисом. Каждый – это множество мегаполисов, наложенных один на другой. Есть мегаполис, который мы представляем себе, мегаполис надежды. Есть тот, которого мы боимся, и тот, из которого нам не выбраться, и тот, который помним. Если мегаполисы на небесах и в аду, и, вероятно, это один и тот же город. Все мегаполисы – кладбища. В Лондоне, как в Мюнхене, Дрездене или Хиросиме, мы строим на все новых слоях смерти. Сама земля сделана из смерти. Все мегаполисы нереальные.

Лабиринт маркируется тропой, которую мы выбираем, чтобы добраться до сада в его центре. Но фишка в том, что никакого центра и нет. По мере того, как ты продвигаешься вперед, волшебный сад, как и возлюбленная, всегда удаляется.

Я поднимаю голову и вижу, что стою перед домом Диккенса. Понятия не имею, как сюда попал, но с того момента, как переступаю порог, ощущаю, что-то не так, присутствие какой-то непонятной угрозы. Иду по тесным комнатам, мимо частичек себя, оставленных великим человеком – уродливая мебель, вещи под стеклом, вроде дохлого кальмара, – и чувство неловкости нарастает. Лестницы, навевающие меланхолию. Безвкусный винный погреб. Из угла подвала вид на жалкий дворик, неухоженный, всеми забытый. Труп, который ты посадил годом раньше в своем саду. Я думаю о мистическом саде алхимиков, об огороженном саде детства Элиота. Вороны [3]

Конец ознакомительного фрагмента.