– Я считаю: нам не нужно, чтобы летчики героически погибли за Родину. Нам нужно, чтобы летчики выполнили приказ Родины. И были готовы к дальнейшим победам.

Сталин тем временем надорвал папиросу по спирали, аккуратно ссыпал табак в трубку, чиркнул спичкой и наконец закурил. Спросил у Кузнецова, выдохнув облачко сизого дыма:

– Когда вы собираетесь начать операцию?

– Как можно быстрее, товарищ Сталин. Не позднее десятого августа. Обеспечивать аэродромы на Эзеле становится все труднее, немец ведь изо всех сил к Таллину рвется... Но недели полторы на подготовку у нас определенно есть.

– А не потому ли вы, Николай Герасимович, все это и затеяли, – ласково улыбнулся Берия, – чтобы заранее очки себе заработать? Если Балтийский флот все ж таки будет заперт немцем, товарищ Сталин вас по головке не погладит...

– Лаврентий Павлович!..

– Да шучу я, шучу, – отмахнулся Берия. – Должность у меня сволочная такая: в первую очередь плохое в людях подозревать. Потому что если я не буду подозревать, то грош мне цена, особливо сейчас, во время ох как далеко не мирное...

– Хватит, а? – устало скривился Сталин и оперся руками о столешницу. Кожа на тыльной стороне ладоней была сплошь усыпана старческими веснушками. – Итак. Что думаете по этому поводу, товарищи?

– Считаю, что такая операция сейчас просто необходима, – убежденно произнес Шапошников и азартно откинулся на спинку стула. – Бомбовый удар по Берлину – это, знаете ли... это удар Гитлеру не в бровь, а в глаз. Вся Европа с Америкой увидят, что СССР не только не сломлен, но и способен поразить хищника в самое сердце...

– Полностью согласен, – добавил Берия. – Однако, со своей чекистской колокольни глядючи, хочу вопрос задать: кто будет заниматься подбором экипажей?

– Товарищ Жаворонков, лично, – ответил Кузнецов.

– Планирую набрать людей из Первого минно-торпедного полка, – сказал командующий ВВС ВМФ, – и буквально через два дня перебазировать на остров. Хотел подключить и Черноморскую авиацию, но обстановка там сейчас не слишком-то благоприятная...

– Вам виднее, – пожал плечами Берия и сделал пометку в блокноте. – Только душевно вас прошу: перед тем как перебазировать, вы список экипажей мне перешлите, ладно? Корректировать ничего не буду, упаси бог, не мое это ведомство, а... Ну, просто так. Пусть будет. И еще. Как народный комиссар внутренних дел предлагаю считать эту операцию, ежели мы ее утвердим, совершенно секретной вплоть до завершения. Потому как если произойдет утечка и враг будет готов к торжественной встрече наших самолетов, то мы потеряем не просто машины и их экипажи... Так что наработки по обеспечению секретности и безопасности готов представить уже завтра утром.

– Итак, я вижу, что эта идея и вам пришлась по душе, – произнес Сталин. – Мне она тоже понравилась. Поэтому... Ответственным перед Ставкой за успех назначаю товарища адмирала Кузнецова. И докладывать о результатах будете лично мне.

– Есть, товарищ Сталин.

– И если вопросов, уточнений, комментариев, предложений больше нет, то на этом считаю разговор законченным.

Председатель Госкома обороны неторопливо встал (сделав знак остальным не подниматься: чай, не графья) и вновь подошел к окну. Сумерки уже сгустились, но небо на западе, там, откуда бронированным чудовищем наползал враг, было чистым, светло-голубым. Пурпурные тона исчезли совершенно – а вместе с ними исчезла и беспросветная тяжесть, давящая на сердце.

«Мы не сдадимся, – вдруг с холодной ясностью понял Сталин. – Мы никогда не сдадимся».

– Ставка... нет, лично я, – сказал он, не оборачиваясь, – возлагаю на этот полет очень большие надежды. И я не приказываю, я прошу вас не подвести народ и Правительство. Если акция сорвется, если самолеты не долетят, а будут сбиты на подходе к цели... Это, думаю, будет равносильно нашему проигрышу в войне... Спасибо, товарищи. Все свободны.

За его спиной заскрипели отодвигаемые стулья, зашаркали подошвы. Он не повернулся, продолжал смотреть на тускнеющий закат.

А где-то далеко, в районе Красной Пресни, завыли сирены, предупреждая о приближении немецкой авиации.

За окном свирепствовала лютая, редкостная даже для конца декабря стужа, а внутри корпусов было не просто тепло: внутри было жарко. Котельная госпиталя кочегарила на полную катушку. И не удивительно – прежнего завхоза отправили не то строить каналы, не то рубить леса, короче, приносить пользу всему народному хозяйству. Наглядный пример много убедительнее высокопарных слов и яростной пропаганды. И теперь можно голову прозакладывать, что новый завхоз вовремя и в достаточном количестве запасет угля, отремонтирует котлы и трубы, проверит все до единой батареи... Словом, врачи и больные могли не волноваться – даже если уличная температура против сегодняшних минус тридцати шести упадет до минус сорока шести, никаких аварий не будет.

Благодаря раскаленным батареям форточку в библиотеке можно было не закрывать. А то закроешь и задохнешься, как от боевых отравляющих веществ, – настолько плотная табачная завеса висела в помещении.

Как-то так само по себе сложилось, что курилкой этого отделения госпиталя стала библиотечная комната. Ну а где еще можно спокойно подымить и неспешно потолковать о всякой всячине? На лестничных площадках тесно и прохладно, а все коридоры забиты койками – Финская война переполнила госпитали и больницы Ленинграда.