Шрифт:
– Так ты… – Она покраснела. – Ну…
– ГО-МО-СЕК-СУ-АЛ? – не выдержав, проорал отец.
Джастин снова поднес ложку ко рту и задумался над вопросом. С полной ложки, зависшей в воздухе, капало молоко. Гомосексуал? Такое ему в голову не приходило. Наверное, это вполне возможно. Все возможно.
– Насколько мне известно, нет, – сказал он наконец.
Отец с шумом выдохнул и вернулся к газете.
– Какое облегчение, – фыркнул он. – Мало нам других забот, не хватало еще сына-педика.
8
Занятия в школе начались во вторник.
Ровно в семь утра радио вырвало Джастина из сна. Он вскочил как ошпаренный, внутри потревоженного тела гулко пульсировала кровь. Все лето он не вставал раньше полудня.
Недовольно ворча, он потыкал в кнопку сброса будильника, пока шум не прекратился, и снова провалился в глубокий сон. С четвертой попытки он сел в кровати, протянул руку и отдернул одну штору.
Шел проливной дождь.
Из окна своей спальни он едва различал дорогу за мутным потоком воды. Он вздохнул и с такой же радостью, с какой червяк смотрит в разинутый клюв, подумал, что ему предстоит очередной школьный год. «Было бы здорово, будь у меня собака», – подумал он и запустил руку под кровать в поисках новой рубашки с огурцами и белых холщовых штанов.
Джастин встал, одну руку продел в рукав, пока другая безжизненно болталась вдоль тела. Ему вдруг пришло в голову, что если сегодня он войдет в школу под новым именем, в новой одежде и с собакой – самой изысканной, элегантной борзой на свете, – тогда у него будет шанс выжить. Но у него нет борзой, а вероятность заполучить ее до восьми тридцати трагически мала. Уже десять минут девятого.
Он попрощался с матерью, подхватил Чарли с пола и покружил, пока тот не завизжал от восторга. Затем он пожал руку отцу и двинулся навстречу своей судьбе.
Мысль о собственной собаке, пусть даже воображаемой, немного утешала его. Он несколько раз останавливался под моросящим дождем, пока шел свои полмили до школы, чтобы его пес мог обнюхать фонарные столбы, деревья, мертвых птиц.
«Ко мне, бобик! Ну, пошли!»
Он радостно подзывал свою борзую. В этом создании естественная грация сочеталась с выдержкой, достоинством, мудростью. Нежные глаза пса созерцали мир с тихим состраданием. У него было гладкое изящное тело, мощная грудь, сильные мускулистые лапы. Потрясающее сочетание физической и духовной красоты! Уж точно ни одна обычная собака, простая смертная собака, не обладала всеми достоинствами… Боба.
Хороший Боб! Боб – не какой-нибудь там пудель. Это любому ясно.
Зайдя за ворота школы, Джастин очутился в эпицентре возбужденной толпы гормонально заряженных человеческих частиц, которые случайным образом сталкивались друг с другом и разлетались в разные стороны. Периодически они собирались в небольшие группки и принимались, как водится, пускать по кругу сигаретные бычки и хвастать своими летними сексуальными подвигами, болтать со старыми друзьями и пререкаться с неприятелями так, будто только вчера расстались.
В новом семестре их ожидало столько всего нового: новые хулиганы и их новые жертвы, новые поводы завалить пару тестов и прогулять пару уроков, новые способы получить то, что наивные родители называли образованием.
– Эй, Кейс!
Кто-то присвистнул.
– Классная рубашка!
Еще какое образование.
Джастин кивнул, обменялся приветствиями с несколькими типами. Большинство из них он знал еще с начальной школы. Одних он относил к категории друзей, с другими лишь мимоходом здоровался. Почти все знали его имя.
Нелегко будет объяснить, что он теперь другой человек.
Он повернулся к Бобу, и пес ткнулся бархатистой мордой в его ладонь. На одно долгое мгновение он замер, передавая силу, грацию и мудрость своему хозяину. От прикосновения своего сказочного зверя Джастин на миг испытал озарение и прилив храбрости.
– Hola [2] .
Он поднял глаза. Над ним возвышался Питер Принc, долговязый светловолосый парнишка, с острыми коленками и беспощадно бодрой улыбкой. В школе он славился (если это можно назвать славой) своими способностями к астрономии. С Джастином они пересекались только на предметах, в которых оба не блистали, – на испанском и на истории.
2
Привет (исп.).
– Как провел лето?
– Хорошо, если любишь душевные муки, – сказал Джастин.
– Бедняга. – Питер, кажется, искренне ему сочувствовал. – Не думаю, что сегодня тебе станет легче.
– Да уж.
Питер внимательно на него посмотрел. В Дэвиде Кейсе определенно что-то изменилось. Дело не только в его одежде, хотя она явно свидетельствовала о некоем серьезном сдвиге. Дело в исходившем от него напряжении, доведенном почти до предела. «Правда, – подумал Питер, – Дэвид всегда играл посредственность не слишком убедительно, но, может быть, себя убедить в собственной посредственности он сумел. С людьми такое случается».