–  Вы носитесь с секретами, словно полудева с целомудрием, - сказал ей как-то Чатковский, который видел ее насквозь.

Но за организацию он не беспокоился. Ибо Кристина умела примешать столько домыслов к капле правды, которую она выбалтывала, что толку от этого не было.

Ельский уже некоторое время держал Кристину за руку.

Теперь он сжал ее.

–  Нельзя, - сказала она, - иначе мы плохо будем выглядеть вечером.

Ельский поморщился.

–  Всякий раз, когда действительно бывает нельзя, - заговорил он, надувшись, - вы по первому прикосновению догадываетесь, чего мне хочется. А как только в принципе можно, вы не желаете понимать.

Кристина подняла глаза, словно была уверена, что если внимательно рассмотрит Ельского, то поймет наконец, почему так получается. И опять ее поразила какая-то торжественность в нем, какая-то временность доброты его лица. Будь он убогим, он воззвал бы, как то умели другие, к ее материнскому чувству.

Будь он сильным, он пробудил бы в ней жажду подчинить его себе. Физически он немного ей нравился, только вот из этой искры огонь не разгорался. В общем-то телесная приманка для Кристины-это да, но для ее слабостей-никакая! Как в луне, как в актере, как в пьянице, чувствовалось в силе Ельского и в его блеске что-то преходящее. Тот вечер, когда из ее квартиры он звонил на службу! Что же такое сказал ему дежурный чиновник, если он моментально угас. Спустя секунду он был уже жалким, достойным сочувствия, вся энергия из него улетучилась, так же как до того-может был чересчур самоуверенным и предприимчивым. Кристина насупилась, вспомнив тот вечер. Как он после этого телефонного звонка жался к ней. Не хотел и слова сказать: выкидывают его или еще что. Так или иначе, нельзя вот так вдруг превращаться в ребенка, если до того беспрерывно твердишь, что будешь для женщины опорой. Ничего из этого не выйдет!

–  Ах, боже, боже!
– вздохнула она и погладила его руку.
– Расскажите-ка лучше поскорее, что было, тогда мы еще и переодеться успеем. Словом, прежде всего, зачем вы ездили?

Об этом Ельский говорить не мог.

–  По служебным делам, - ответил он.
– Такая там скучища!
– Выражение это он перенял у Кристины.

–  Скучища!
– повторила она.
– Все равно, вечно эти ваши секреты. И где это все? Можете сказать?
– Это он мог. В Бресте.

Глаза у Кристины заблестели.
– Из-за Черского?
– спросила она.

Ельский сказал, что нет.

–  Во всяком случае, не из-за, - рассмеялся он. И тотчас вспомнил: - А этот Сач у него, вы его знаете, что он за тип?

Кристина возмутилась.

–  Никакой он не тип! Парень первый сорт. Это я его отыскала!

–  И подсунули Черскому!

–  Вот именно!
– Два эти слова Кристина произнесла резким тоном, вызывающе надменно, к чему она обычно прибегала, когда ей приходилось признаваться в собственной вине.

–  Способный?
– продолжал допрашивать Ельский.

–  Прекрасный!
– слово это вырвалось из ее уст со свистом.

словно ветер зашумел в лозе.

Ельский покрутил головой.

–  Вы свою молодежь толкаете на скользкую дорожку. Это вас развратит.

Она возразила, набросившись на Ельского с упреками:

–  Вам бы надо было получше запомнить его, тогда бы ны гак не говорили. В нем, в этом спокойном, флегматичном мальчике.

настоящий вулкан. Он взялся за эту работу не ради карьеры.

Забился в лесную берлогу, выслеживает Черского, словно собака.

Вы помните Аню Смулку?
– ни с того ни с сего спросила она.

Ну да, он ее помнил, так что из того!

–  Это ее жених!

Ельский все понял. Черский был тем человеком, который застрелил отца Смулки. Правительство замяло эту историю. От вдовы оно попыталось отделаться концессией. Та с тяжелым сердцем-а что было делать-принялась за продажу предложенного ей спирта. Аня, когда подросла, велела отказаться от концессии. И этого ей было мало. Не просто разорвать пакт с убийцами. Она поклялась отомстить им. И сердце ее сладко щемило от счастья, которое привалило бы ей, коли с Черским стряслось что-нибудь худое. Да еще из-за нее!

–  Только, миленький вы мой, - стала ластиться к Ельскому Кристина, готовая сгореть со стыда. Опять этот ее длинный язык!
– Бога ради, ни словечка, прошу вас. Если Черский узнает, что они знакомы, все пойдет насмарку.

–  Вот тебе и Смулка, - задумался Ельский. Словно дочь кастеляна' из средневековья отдает свою руку тому, кто убьет Черского.

Но Кристине было не до шуток. И зачем ей только пришло в голову разболтать об этом жениховстве. Все Ельский, он из нее вытянул. Всегда он так. И в глазах ее уже вовсе не было и тени страха, одна злость. На свое счастье, Ельский совершенно успокоил ее.

–  У нас в кружке есть специалист по мелиорации Полесья.

Чем скорее Черский свернет себе шею, тем лучше. У нас тоже свои масоны. Молодые!

И он взял кусочек торта, по затем отложил его. Он вдруг вспомнил стол у Штемлеров. И Дикерта, который превосходил его тем, что умел есть на приемах. Не терял головы, не метался, не болтался без толку, не хватал, что попадется под руку, но спокойно и основательно выполни;! программу, которую он формулиро(;ал сразу же, бросив взигяд на стол. Накладывал, брал приправу, отходил в сторону, не в одиночестве даже-зачем же в одиночестве!
– но всегда внимательнее следил за логикой кушаний, нежели беседы. Ельский же суетливо что-то кому-то подавал, что-то нарезал, ел без аппетита, сам не зная, то ли оттого, что уже наелся, то ли пришел из дому сьггым.